Бессмертные (сборник) - Ганн Джеймс - Страница 34

Она все еще стояла в дверном проеме, когда он отвернулся, перехватил чемоданчик правой рукой и спустился с крыльца. Чемоданчик был хорош и руку оттягивал весомо. Флауэрс получил его от Центра на условиях долгосрочного кредита. На его черном боку стоял золотой оттиск: БЕНДЖ. ФЛАУЭРС. А со временем к этой надписи добавятся еще две буквы: Д.М.[12]

Всего лишь пара месяцев, и он их получит; выкупит свой чемоданчик, внесет авансовый платеж за библиотеку, сдаст государственный экзамен. Получит государственную лицензию, позволяющую лечить людей. Он станет доктором.

И впервые за все время, что он себя помнил, эта перспектива его не взволновала.

Практически под передним колесом «Скорой» лежал какой-то мужчина. На разбитом асфальте рядом с ним валялся лом. Флауэрс перевернул пострадавшего. Его глаза были закрыты, но дышал он ровно. Наверное, подошел к машине слишком близко, и его оглушили сверхзвуковые динамики.

Об этом тоже следовало бы сообщить в полицию, но Флауэрс слишком вымотался, чтобы выдержать еще один раунд препирательств со стражами порядка.

Он оттащил тело с дороги и открыл дверь «Скорой». Краем глаза он уловил смазанное движение за спиной.

— Доктор! — раздался крик Лии. В ее голосе, донесшемся словно издалека, явно звучал испуг.

Флауэрс попытался обернуться, но было слишком поздно. Ночь взорвалась перед его глазами и накрыла его темным плащом беспамятства.

Открыв глаза, он оказался окружен темнотой, и тут же в голове мелькнула мысль: Так вот каково это — быть слепым. Вот что всегда видит Лия.

Голова раскалывалась. На затылке, в том месте, куда пришелся удар, обнаружилась шишка размером с куриное яйцо. Волосы слиплись от засохшей крови. Когда его пальцы коснулись раны, он сморщился, но тут же убедился, что там все не так уж плохо. Судя по всему, сотрясения у него тоже не было.

И он не чувствовал, что ослеп. Скорее всего тут просто не было света.

В голове мелькали обрывочные, неясные воспоминания — как будто события далекого детства — о дикой гонке по городским улицам; о тяжелой двери, с лязгом откинувшейся вверх; о каком-то месте, похожем на пещеру, гулком и затхлом; о том, что его несли — на чем? на носилках из «Скорой»? — вверх по короткой лестнице, через какой-то неудобный участок, снова вверх по лестнице, а затем по темным коридорам и, наконец, положили на пол.

Кто-то сказал что-то вроде:

— Он приходит в себя. Стукнуть его снова?

— Как хочешь. Можешь и вырубить, растолкаем, как понадобится. Никуда не денется.

Бах! И вновь темнота.

Он очнулся на бетонном полу, твердом и холодном. С трудом поднялся на ноги, дрожа и чувствуя, что теперь болит все тело, а не только голова. Осторожно сделал шаг вперед, затем еще шаг, вытянув перед собой руку с растопыренными пальцами, а второй прикрывая лицо.

На пятом шаге пальцы коснулись вертикальной поверхности. Снова бетон. Стена.

Он развернулся и двинулся вдоль стены до угла, а оттуда — вдоль второй стены, более короткой и с дверью. Дверь была прочная, металлическая; он нащупал и ручку, но она не поворачивалась. Другие стены оказались сплошными. Когда он закончил обход, в голове возникла картина комнаты без окон, длиной пятнадцать футов, шириной — девять.

Он присел отдохнуть.

Кто-то подловил его, вырубил, притащил в эту бетонную коробку и запер в ней.

И это мог быть только один человек. Тот, которого он вытащил из-под колеса «Скорой». Он подкрался к машине так осторожно, что детекторы его не засекли. Когда Флауэрс вернулся, детекторы отключились и нападавший смог нанести удар. Наверное, от удара ломом остаются именно такие раны.

Если нападавший оказался бандитом, если ему нужны были лекарства или оборудование, с какой стати ему тащить с собой врача?

Флауэрс проверил свои карманы — тщетная надежда. И в пальто, и в куртке под ним было пусто. Оружие у него забрали.

Он решил спрятаться за дверью. Когда она откроется — а судя по тому, что дверные петли были с этой стороны, открывалась она внутрь — за ней его не заметят. Ведь у него есть еще и кулаки. И немаленький рост, и, возможно, такая же сила. У него будет неплохой шанс застать похитителей врасплох.

Он ждал прихода похитителей, сидя в глухой темноте и вспоминая сон, который ему только что снился. В том сне он снова был маленьким мальчиком и слушал отца, который всегда разговаривал с ним на равных, как со взрослым. Это всегда смущало Флауэрса, даже когда он был совсем мал.

— Бен, — говорил его отец, — на свете может быть много более важных вещей, чем медицина, но все они непостоянны.

Тут он положил руку на плечо сына. Рука была тяжелой, и Бену хотелось скинуть ее, но он не осмеливался.

— А с медициной все по-другому. Тут ты имеешь дело с жизнью, а жизнь всегда важна. Ты будешь чувствовать это каждый день, потому что тебе ежедневно придется сражаться со смертью. Где-то ты оттеснишь ее на фут, потом уступишь пару дюймов — это нескончаемая битва. Потому что жизнь священна, Бен. Не важно, насколько она жестока или уродлива, все равно священна. Перед ней мы склоняем головы, Бен. И это — единственное, чему следует поклоняться.

— Я знаю, пап, — сказал Флауэрс высоким, ломким от волнения голосом. — Я хочу стать врачом. Я хочу…

— Тогда склони голову, сынок. Склони голову!

Но откуда в голове взялась мысль об отце Лии? Почему воспоминание о том, чего, возможно, никогда и не было, заставило его подумать о Рассе?

Может быть, из-за слов умирающего старика:

— Когда выдастся свободная минутка…

Свободного времени у него теперь было, как никогда, много.

Слишком много докторов, но некому лечить! Вот что сказал старик.

Абсурд. Одна из тех фраз, которые кажутся глубокомысленными благодаря некой недосказанности. Она напомнила ему о спорах с другими студентами-медиками.

В темноте он словно окунулся в больничную атмосферу, наполненную запахами анестетика и спирта. Хорошие запахи. Запахи, вызывающие благоговение. Те, кто критикует медицину, просто понятия не имеют, о чем говорят.

Он вспомнил, как стоял перед пуленепробиваемым окном общежития, глядя на то, как сносят очередной квартал города, чтобы освободить место под два новых крыла для гериатрического и акушерского отделений. Он тогда решил, что взаимосвязанные процессы разрушения и созидания никогда не прекратятся. Где-то на периферии Центра новые здания всегда будут вырастать на месте старых руин.

Сколько же кварталов уже огорожены его стенами? Сорок? Сорок пять? Он не помнил.

Должно быть, он сказал это вслух, потому что Чарли Брэнд ответил ему из-за своего стола:

— Шестьдесят и три четверти.

Брэнд был весьма странной личностью, ходячим хранилищем информации, ждущим пока в него заглянут, базой данных, готовой ответить на любой точно сформулированный вопрос. Но кое-чего ему явно недоставало: своей бесчувственностью он напоминал ожившую машину, не способную на созидание.

— А что? — спросил Хэл Мок.

— Да так, — слегка раздраженно ответил Флауэрс. — На днях я ездил на вызов — в город.

— «Так совесть трусами нас делает порой»[13], — процитировал Брэнд, не поднимая глаз от стола с планшетом, на котором он пролистывал кадры, по одному в секунду. Машина, точно машина.

— И что это значит? — вскинулся Флауэрс.

— Иногда, — задумчиво протянул Мок, — мне хочется, чтобы с парой студентов из нашей группы что-нибудь да случилось. Вроде какой-нибудь болезни — не серьезной, конечно, — или, там, сломанной ноги. Все мы знаем, что выпуститься сможет только определенное число студентов. Есть же квота. Но мы все такие здоровые, такие осторожные. Просто до отвращения. Вы только вдумайтесь. Семь мучительных, выносящих мозг лет учебы, а получение награды зависит только от правильного ответа на пару дурацких вопросов. Меня тошнит при одной мысли об этом.