Бессмертные (сборник) - Ганн Джеймс - Страница 36

Он просмотрел колонку дебета, заполненную сплошь четырехзначными и пятизначными числами.

Операционная: $40 000.

Ну, почему бы и нет? Один только аппарат искусственного кровообращения стоил 5 миллионов долларов, а микрохирургическое оборудование на тот момент, когда его собрали и запустили в работу, считалось одним из чудес Среднего Запада. Кто-то должен был за это платить.

Затем шли аренда палаты, анестезия, расходы на клинические исследования, рентген, биопсия, расходы на ЭКГ[14] — ЭЭГ[15] — СОМ[16], лекарства и перевязочный материал и, наконец, самые значительные суммы — стоимость новых органов и артерий:

новые артерии (1 комплект): $30 000;

новое сердце (1 шт.): $50 000.

Какой-то бедняга-неплательщик погасил ими свой долг.

Сидя в бетонной клетке, Флауэрс убеждал себя, что медик не должен задаваться вопросом относительной ценности. В итоге пациент заплатил примерно от тридцати до сорока тысяч долларов за каждый год жизни, полученный им после операции. И оно того стоило — с точки зрения пациента. А существует ли другая точка зрения? Кому еще пришлось расплачиваться по этим счетам?

Наверное, обществу. Стоило ли оно того с точки зрения общества? Может быть, и нет. Ведь этот старик теперь только потреблял, проедая и проживая то, что он заработал собственным умом, силой или безжалостностью, будучи моложе.

Так что, возможно, для общества цена оказалась неоправданно высока.

Такая позиция представлялась жестокой и бесчеловечной, поэтому никто не хотел, чтобы судьей в таких вопросах выступало общество. Медицина веками добивалась возможности решать их; тут АМА[17] была непоколебима. Каждый человек имеет право на выбор врача и на получение тех медицинских услуг, которые он может себе позволить.

Ну разумеется, все это демонстрировало опасность рассмотрения проблемы с обратной стороны, как это делал Хэл Мок. Знания, мастерство и оборудование имеют значение. Если бы их не использовали, это стало бы возмутительным расточительством.

Но может, дело в том, внезапно подумалось ему, что ошибку допустили раньше, начав развивать знания, оттачивать мастерство и улучшать оборудование. Тогда-то обществу и пришлось платить по счетам.

Оно ведь всему назначает цену. Во все времена в ограниченном количестве существовали интеллект, энергия и то, что создавалось непрерывным трудом и заботой поколений, — капитал. Общественная система ценностей регулирует распределение этих ресурсов среди тысячи различных отраслей.

Это напоминало планирование бюджета: столько-то на еду, столько-то на жилище, столько-то на одежду, образование, исследования, развлечения; столько-то на здоровье.

А есть ли что-то более ценное, чем крепкое здоровье? Нет, решило общество. Без здоровья все бессмысленно.

Что же Мок имел в виду, заявив, что мы можем стать слишком здоровыми?

Существовал ли уровень, за которым медицина стала потреблять больше, чем отдавать? И был ли порог, перешагнув который медицина обернулась монстром, принявшимся пожирать породившее ее общество?

Не исключено, что цена жизни может оказаться слишком высокой. А общество может стать слишком здоровым, как ипохондрик, доводящий себя до банкротства в тщетных попытках излечить воображаемые болезни.

— Чарли, — спросил он Брэнда на следующий день, — сколько процентов от национального дохода было потрачено на медицину в прошлом году?

— На лечение, обучение, исследования, изготовление лекарств или производство оборудования?

— На все разом.

— Так, посмотрим — пятнадцать целых и шесть десятых, десять и одна, двенадцать и девять, пять и два, восемь и семь — итого — что там у нас получилось?

— Пятьдесят две целых и пять десятых, — сосчитал Флауэрс.

В темноте бетонной камеры он снова повторил про себя эту цифру.

— Чепуха, — проворчал раздраженно.

От тревожащих воспоминаний его спас диктофон: Флауэрс обнаружил, что все это время тот был включен. Теперь, чтобы раскрыть личности его похитителей, ему достаточно было нажать кнопку воспроизведения.

Он нажал ее и полностью погрузился в прослушивание записанных на пленку голосов Лии, Расса и его самого. Но прежде чем в записи раздался испуганный крик Лии, дверь распахнулась, и ослепляющий свет ударил по его глазам.

Он выключил диктофон и беззвучно выругался. Шанс был упущен.

— Кто вы? — требовательно спросил он.

— Офицеры полиции, — раздался в ответ резкий голос. — Вы подавали сигнал тревоги?

— Перестаньте светить мне в глаза, — велел Флауэрс с подозрением. — Я не могу вас разглядеть.

— Конечно.

Луч света, метнувшись в сторону, упал на темные брюки и кители тоном светлее, отразился от значков, выхватил из темноты лица и фуражки.

Один из двух полицейских показался знакомым; точно, это был тот самый сержант, которому он сдал спекулянта.

— Ну, доктор, — заявил сержант, — вот мы и снова встретились, да? Давай, нам нужно выбираться отсюда.

— Согласен, но где моя «Скорая»? Вы нашли ее? Поймали похитителей? Вы…

— Остынь, — хмыкнул сержант. — Сейчас у нас нет на это времени. Похитители могут вернуться, правда, Дэн?

— А то, — подтвердил Дэн.

Они шли по длинным, отделанным мрамором коридорам, которые, наполняясь эхом их шагов, появлялись из темноты под бегущим впереди лучом фонарика. Наконец они добрались до просторного холла. С каждой его стороны было по три ряда тяжелых латунных дверей, в одном ряду двери были распахнуты. За дверями располагался лифт. Флауэрс зашел в кабину следом за полицейскими. Сержант нажал на кнопку. Судорожно вздрогнув, лифт поехал вверх.

Он так скрипел, гремел и стонал, что Флауэрс засомневался в его работоспособности. Так вот какой звук он слышал, сидя в бетонном мешке, пришла в голову мысль. Он устало облокотился на богато украшенную латунью стену и подумал: Я — счастливчик.

Оказавшись в безопасности, он не мог не вспомнить о слепой девушке. Все ли было в порядке с Лией? Она ведь не могла пострадать? А ее отец — почему же его лицо казалось таким знакомым?

Оно напомнило ему об одной картине, которую он увидел, бродя по залу с портретами бывших президентов в здании главного управления окружного медицинского общества. Там висели десятки портретов, все в мрачных тонах. Изображенные на них люди с торжественными лицами и строгими взглядами, казалось, смотрели прямо на него, словно говоря: «Нам передали великие заветы Эскулапа нетронутыми, безупречными; мы сохранили их для тебя незыблемыми. Живи согласно этим заветам, если сможешь».

— Быть президентом окружного медицинского общества, должно быть, довольно невеселое занятие, — решил тогда Флауэрс. — Нет возможности посмеяться.

Но, видимо, не для всех. На одном из нарисованных лиц можно было заметить тень улыбки, точнее, неясный намек на то, что эти губы когда-то улыбались, а их владелец относился ко всей этой суете с портретом совсем не так серьезно, как художник.

Тогда он с любопытством наклонился, чтобы прочитать имя на потускневшей латунной табличке, прикрепленной к нижней части рамы, но вскоре забыл его. Теперь, в своем воображении, он снова склонился над табличкой, пытаясь прочитать то, что запечатлелось в его мозгу. Он представил, как табличка медленно приближается и текст на ней становится четче. И наконец прочитал имя:

Рассел Пирс — ну конечно, как же он мог забыть? Создатель эликсира жизни, разработчик процесса синтеза, названного его именем, умирающий сейчас от старости в разваливающемся доме в центре города.

Доктор Рассел Пирс — Расс — отец Лии.

Двери лифта распахнулись перед ними. Флауэрс нерешительно шагнул в холл, как две капли воды похожий на расположенный внизу.