Весенняя почта - Аксенова Мария Дмитриевна - Страница 23

Яноро бежит, но пустыня под ее ногами — лоскутное поле для детской игры. Клетки меняются местами безо всякого порядка, снова и снова оборачивая ее к городу лицом и спиной — к горам. От запахов кружится голова.

Запыхавшись, она останавливается, и город тянет ее к себе, словно привязанного на ниточку жука. Яноро беззвучно плачет, прижимаясь щекой к неизбывным белым стенам. Она глупая птаха, застывшая в янтаре. Безрассудный демиург ли, пожелавший однажды: «Остаться бы здесь навсегда!» — и устрашившийся, когда исполненное желание показало свое лицо.

— Отпусти меня, — просит Яноро.

Город молчит. Он нем, как пустыня.

Медленно, постепенно заполняя собой небосвод, опускается тусклая золотая ночь.

На черемухе у подъезда проклевываются почки — Янина замечает случайно, когда роняет с крыльца связку ключей, а подняв, оказывается точь-в-точь под ветками. Думает: «Коллеги обсуждали, что можно ходить в кроссовках, — значит, лужи высохли». Думает: «Наконец-то нормальная весна».

И не чувствует ничего.

С понедельника она в двухнедельном отпуске, и начальница лишь пожурила за внезапность решения, хотя Янина полагала — кивнет: «Правильно, надо отдохнуть, а то вон бледная какая». Аккуратная стрижка и тональник творят чудеса, превращая из полутрупа в нормального человека, подобно посмертному макияжу.

Коллеги если и догадываются, что не всё в порядке, то молчат. Знает только Агата — на правах подруги, да и сказать правду было проще, чем сочинять, почему они сегодня не сходят в кофейню. Она же и посоветовала взять срочный отпуск, кажется впервые в жизни одарив «взглядом фрекен Бок». Зря: сил спорить у Янины не было. Сил доказывать, что это не хроническая усталость и никакое «отоспаться» не поможет, — тоже.

…Зато теперь можно отключить будильник и не вставать никогда, никогда, никогда. Даже интересно, сколько часов подряд она сможет проспать. А если не подряд, а с перерывом на туалет и еду?..

Янина машинально покачивает ключами, вслушиваясь в звон (колокольчики в волосах, ложка стучит по ободку котелка, чародей улыбается: «Готово, душа моя, зимнее мое исчадие»); опомнившись, выходит из-под черемухи, поднимается к двери и, оставив за спиной солнечный двор, ныряет в подъездную темноту. Двадцать семь ступеней — первая бесконечность на пути ко сну, обувь и верхняя одежда — вторая, вымыть руки — третья. Четвертая — переодеться в пижаму, как бы мало ни оставалось сил, ведь пока она в состоянии совершить этот необязательный ритуал — все как будто в порядке.

…Коллеги обсуждали, что можно ходить в футболках, — почему же она, всегда жаркая, до сих пор надевает под пальто кофту?..

На неделе Агата спросила: «А ты не думала сходить к врачу? Я могу скинуть хорошего специалиста». Янина кивнула, чтобы не спорить; в троллейбусе, пытаясь хоть чем-нибудь расшевелить свое внимание, перешла по ссылке — и тихо рассмеялась: Агата прислала контакт психотерапевта.

Может быть, она права. Может быть, дело не в холоде, недостатке солнца и нехватке витаминов. Может быть, самое время признать: мир из снов милее всего, что есть в реальности, а смыслы, заставляющие просыпаться, давно утекли сквозь пальцы красным песком, где их теперь искать?

Может быть, психотерапевт — хорошее решение.

Может быть, стоит обратиться к нему в отпуске.

Может быть.

Но пока — спать и видеть сны, что в разы прекраснее всех попыток о них рассказать и их нарисовать; так и к чему было изводить себя и бумагу?

…Где, интересно, сейчас скетчбуки с набросками, где блокноты с мыслями, торопливо записанными в пути и на работе, лишь бы не потерять, и в каких глубинах ноутбука зарыты файлы с неудавшимися рассказами? Взглянуть бы — одним глазком.

Уже две недели, как Яноро живет в тени городских стен. Заспанный старик с шарманкой оставляет ей одеяло. Маленькая плясунья с огненными веерами заботливо кладет рядом шляпу. В шляпу исправно сыплется мелочь. Высокомерный серый кот долго трется у ног Яноро, словно пытаясь приручить ее, а после, усомнившись в ее рассудке, приносит ей из жалости еще живую чернильную рыбу. Яноро говорит с рыбой, спрятав ее в чаше ладоней, пока не наступают сумерки. В сумерках рыба виляет хвостом и скрывается среди бледных звезд.

Яноро не ест и почти не пьет. Но что страшнее — она совсем не спит.

— Янор-ин, — повторяет она. — Янор-ин.

Обещанная.

Будто если что-то прибавить к этому имени да что-то отнять, то сложится из песчинок, из насмешливых завываний ветра, из узловатых драконьих хвостов на белых стенах ее настоящее, нездешнее имя.

Когда наступает ночь и долгая плотная тень ложится на пески, Яноро встает, разминает затекшие за день ноги и бесшумной мышью шмыгает прочь. Может быть, если она будет тиха, если будет юрка, словно ящерка, она сумеет проскользнуть между белых и полных барханных боков, вдоль лунного луча…

Но пустыня латает свои прорехи.

Сколько ни броди, утром окажешься у белых стен, у заботливо свернутого одеяла. У шляпы, полной бесполезных низок монет, влюбленными змейками свившихся в клубки.

Яноро закрывает глаза. От усталости путаются мысли.

Безделье — страшнейшая пытка.

По остывшему за ночь песку она несмело ведет пальцами: просто так, чтоб хоть чем-то себя занять. Руки сами собой выводят контуры ажурных решеток, окружающих сад, тонких шпилей и ангелов, обвивающих их руками, несложный узор мостовых…

Она не сразу замечает, как город, затаив дыхание, смотрит ей через плечо. Все его драконы, все ворота, похожие на длиннолапых щенков, глядят сейчас на нее.

Яноро выдыхает. Главное — не открывать глаз. Заклятие мелкими стежками пульсирует у нее под кожей.

— Это ведь не ты ловил меня, — говорит она тихо, чтобы не спугнуть. Вырезанный на стене, наполовину осыпавшийся дракон ластится к ее рукам. Яноро гладит его — левой. Правой она продолжает рисовать. Ровные прямоугольники окон. Проржавевшие скаты крыш. Заледеневшие еловые ветви и алые ягоды. — Я сама тебя звала.

Глубокая бирюза реки, мерно катящей свои воды под слоем льда. Зеленые от холода звезды. Низкое небо.

Город затаивает дыхание. Он слушает. Он смотрит — и не может насмотреться.

— Потому что, — говорит Яноро, — я люблю тебя.

Крошево льдинок под ногами. Песок не имеет цвета, но жгучее небесное сияние, озарившее горизонт, пришедшее с далеких гор оттенка птичьего крыла, шелковые переливы в удивленных небесах окрашивают след под руками Яноро.

— Но его, — говорит Яноро, — я люблю тоже.

У нее горят пальцы. Песок забивается под ногти и царапает нежную кожу. Город за ее спиной исступленно дрожит и припадает на брюхо, словно готовый броситься зверь. Да, шепчет он нежными фонтанными струнами, да, рычит тысячей драконьих глоток.

Она вспоминает: заношенные, серые по краям страницы блокнотов, испещренные неаккуратными строчками (для здешних глаз — красивой, но бессмысленной вязью знаков), рисунки черной ручкой на полях, завитки крыш, любопытный драконий глаз, колокольчик в чужой косе. И уже другие — акварелью, на шершавой бумаге, торопливо — цветным карандашом, будто бы оттиски смешных дырявых монет…

Пальцы больше не горят — светятся. Золотая пустынная ночь заполняет трещины в фарфоре.

Яноро, Янор-ин, Янина открывает глаза.

Пурга рушится на нее сверху, белая, словно черемухов цвет.

Янина впервые выныривает из сна как из кошмара — с колотящимся сердцем, с ослабшими руками и ногами, с тревогой, сжавшейся в груди. Непривычно бодрая, но это, наверное, из-за выброса адреналина, ведь проспала она всего лишь… вроде бы восемь часов? Сейчас выровняется дыхание, уймется пульс и…