Свечная лавка самозванки, или Беглая невеста инквизитора (СИ) - Миллюр Анастасия - Страница 11

Посмотрела бы я, как исказилось бы в страхе лицо этой свиньи! Но правда была роскошью, поэтому я, опустив глаза, заученно повторила ложь:

— Да. Мой муж погиб в кораблекрушении.

— Примите мои искренние соболезнования. Кому, как не мне, понимать вашу боль.

От его лживых слов меня замутило, и это чувство лишь усилилось, когда он протянул мне руку.

— Позвольте, госпожа Брамс. Я проведу вас на ваше новое рабочее место.

Я шла за бароном, чувствуя, как внутренности стягиваются в ледяной узел.

Каменные стены сжимались вокруг, как петля, и в этом узком коридоре было только двое: я и господин Фроб, от взгляда которого хотелось закутаться в паранджу. Я пыталась убедить себя, что страхи — лишь игра воображения, но холодный пот на спине говорил обратное. И мне оставалось лишь нервно крутить на пальце кольцо рода Альвьер, что странным образом немного успокаивало меня.

Дверь скрипнула.

Барон открыл её с театральным размахом, словно открывал сундук с сокровищами, а не запылённую конуру бывшего счетовода.

— Вот твой новый кабинет, — проронил он. — Здесь трудился твой предшественник... пока не решил, что чужая собственность принадлежит ему.

Слова падали, как камни.

Я медленно переступила порог, стараясь не дрогнуть, но все внутри сжалось.

Маленькая пыльная комната. Зарешечённое окно — как в тюремной камере. Стол, заваленный бумагами. Одинокая недогоревшая свеча.

— Всё как он оставил, — бросил барон, взглянув на меня с фальшивым сожалением. — Жаль, что доверие так легко потерять.

Я сглотнула.

Жаль, что и жизнь тоже.

Барон не уходил. Он стоял в дверях, заложив руки за спину, и наблюдал, как я осматриваю кабинет. Его взгляд был тяжёлым, как свинец, но в уголках губ играла лёгкая, почти дружелюбная улыбка.

— Ну что, нашла что-нибудь интересное? — спросил он, переступив порог и медленно обходя стол.

Я пожала плечами, стараясь казаться рассеянной:

— Пока только пыль да старые записи.

Он кивнул, словно ожидал именно этого ответа, затем провёл пальцем по краю стола, разглядывая пыль на кончиках перчаток.

— Знаете... — начал он, внезапно оживляясь, — а ведь драгоценности моей жены уж слишком хороши, чтобы пылиться без дела.

Я замерла, стараясь не показать, что поняла намёк.

Он улыбнулся, как человек, предложивший стакан воды в пустыне, и отступил к двери:

— Подумай, милая. Жаль ведь, если такие вещи пропадут зря.

И с этими словами Фроб вышел, оставив меня наедине с тишиной, которая звенела в ушах.

Ощутив внезапную усталость, я рухнула на стул, чувствуя себя так, будто несколько часов таскала тяжелые мешки.

Мерзкий. Какой же он мерзкий. Явно набивался ко мне в любовники! Нашлось чудо! Тоже мне!

От злости у меня свело зубы. Захотелось взять что-нибудь тяжелое, последовать за бароном, и хорошо, от всей души приложить ему по голове! Скотина!

Но вместо воплощения злобных планов я тряхнула головой и еще раз обвела взглядом стол, прикидывая, что из этого мне понадобится, и с чего начать работу. Прежде всего стоило изучить записи о прошлогоднем урожае и торговле, если они остались. Потому опросить людей в замке - так можно будет примерно прикинуть расходы.

Что ж… Пора навести здесь порядок!

— Итак... — перо замерло над пергаментом, оставив кляксу, похожую на черную звезду. — В месяц на кухне уходит около тридцати-сорока пяти мешков зерна?

Повариха застыла, ее пальцы нервно перебирали край фартука, словно она мысленно пересчитывала каждый украденный горшок с крупой.

— Ну... так точно, госпожа... — ее голос дрожал, будто она боялась, что даже это признание прозвучит как приговор.

Я медленно вывела цифры, затем резкими движениями расчертила таблицу — линии легли жесткими штрихами.

— Хорошо... — прошептала я, в уме раскладывая цифры. — Прошлой осенью заготовили восемьсот пятьдесят мешков. Кухня за год должна была израсходовать триста пятьдесят, гарнизон и лошади — еще четыреста пятьдесят. И зерно не продавали на ярмарках. Значит, в амбарах должно оставаться минимум пятьдесят мешков.

Перо замерло над пергаментом, оставляя чернильную паутину.

— Но их нет.

Повариха замерла, будто между нами пролетела невидимая стрела.

— Что такое, госпожа Брамс? — её голос дрожал, как лист на ветру.

Я медленно подняла глаза, взгляд мой был холоден, как лезвие ножа.

Прошлый счетовод был не просто вором. Он был профессионалом – под носом у барона прикарманил три телеги ячменя и пшеницы. Но как? Как он вывез их из замка, не оставив ни следа, ни свидетелей?

Счетовод не вывозил зерно.

Он его прятал.

Где-то в этих стенах, за кирпичами подвала, в потайных нишах или под полом конюшни — лежали не только украденные мешки, но, возможно, и ткани, и специи, и даже серебряные кубки. Он сбежал налегке, оставив в замке пособника. Наверняка, их планом было постепенно вывести ценные запасы и продать на черном рынке. А поскольку книга расходов тоже пропала, то и сказать, сколько пропало никто бы не смог.

Это дело дурно пахло.

Я никак не могла знать, сколько сообщников было у счетовода. Один? Двое? А может, он в сговоре с половиной замка – от поварихи до старшего стражника. А теперь он мертв, и как знать, была ли его смерть случайностью, или кто-то, быть может, просто не захотел делиться добычей. Восстановить книгу расходов – это одно. Но лишить кого-то большого куша – совсем другое.

Лети оно все в бездну! Жалкий шанс того, что барон отметит мою работу и перестанет смотреть, как на вещь, не стоила моей жизни. Не стоила жизни малыша. Пожалуй, для всех будет лучше, если я не полезу дальше, чем нужно.

Покажу барону, что я действительно хороша в своём деле. Аккуратно сведу цифры, восстановлю книги – на этом все.

Не моя вина, что в этом замке воруют.

Не моя вина, что барон слишком поздно спохватился.

Не моя вина, что чьи-то руки уже давно тянутся к его золоту.

Моя задача – выжить. А остальное – не мои заботы.

Тем временем кухарка, казалось, стояла на грани обморока. Её пальцы судорожно сжимали передник, а губы дрожали так, будто она пыталась и не могла выдавить ни звука. На мои записи она поглядывала с суеверным ужасом - словно перед ней лежали не цифры и подсчёты, а разоблачительный приговор.

Что ж, похоже, как минимум одного подельника я нашла.

Стремясь успокоить её, я нарочито громко цокнула языком:

— Какой же хитрый и ненасытный у вас был счетовод!

Кухарка закивала так рьяно, что её подбородок задрожал, а капли пота покатились по вискам.

— Да-да, госпожа! Такой прохиндей! Никогда он мне не нравился!

Я вежливо улыбнулась, делая вид, что принимаю её слова за чистую монету – но в этот самый миг краем глаза заметила подозрительное движение. Одна из кухонных служанок, та самая тщедушная девчонка, что всё утро пряталась у печи, с неестественной осторожностью поставила на поднос глиняный графин и юркнула в узкую, неприметную дверцу, будто боялась, что её остановят.

Отложив свиток, я медленно поднялась и направилась к камину, где на углях стоял небольшой котелок со все ещё дымящейся светло-зелёной жидкостью – именно её служанка только что разлила в графин. Присев на корточки, я наклонилась ближе, и...

В нос ударил едкий, горький запах, от которого непроизвольно свело челюсти. Лекарство? Так пахнет разве что отрава.

— Кому-то в замке нездоровится? — спросила я, нарочито беззаботно, но пристально наблюдая за кухаркой.

Выражение её лица стало точь-в-точь такое же, как когда я почти обвинила её в пособничестве счетоводу – глаза расширились, губы задрожали, а пальцы вцепились в передник так, что побелели костяшки.

— Нет! Что вы, госпожа! — её голос прозвучал слишком высоко, почти визгливо.

Разве? А как же прикованная к постели госпожа Брамс?

Я слегка прищурилась и, подхватив с подставки черпак, зачерпнула жидкость. На самом дне, среди мутной зелени, плавали острые, как лезвия, листья с кроваво-красными прожилками, которые даже после долгой варки не потеряли свой ядовито-яркий цвет.