Свечная лавка самозванки, или Беглая невеста инквизитора (СИ) - Миллюр Анастасия - Страница 58

Волосы были уложены сложными волнами, убраны с лица и закреплены скромными, но изящными заколками с жемчужинами. Они не сверкали, а мягко светились, оттеняя теплые персиковые пряди и нежность кожи.

Но больше всего меня поразили глаза. Аккуратно подкрашенные они казались еще больше, еще глубже. Их зеленый, цвет молодой листвы после дождя, горел на бледном лице собственным светом, заключая в себе всю тревогу, надежду и непростительную, опасную решимость сегодняшнего дня. Губы, лишь слегка тронутые розовой помадой, казались такими беззащитными, что я инстинктивно хотела прикусить их, спрятать эту красоту, которая вдруг показалась мне страшным оружием.

Может… Может это и правда слишком?

Но времени передумать у меня уже не было. Раздался стук в парадную дверь - четкий, размеренный, отдающийся металлом. И в доме словно все замерло.

С тяжелым вздохом Фрида пошла вниз. Я не дышала, вцепившись в подол платья, слушая, как щелкает засов. Негромкий разговор, затем тишина. Длинная-предлинная. И наконец, тяжелые, уверенные шаги по коридору.

Дверь в мою комнату скрипнула.

С пепельно-серым лицом Фрида стояла на пороге, вцепившись побелевшими пальцами в дверной косяк. В ее глазах теперь читалась не тревога, а нечто новое — почтительный, леденящий душу ужас.

— Марисель… — просипела она. — Он… здесь.

Что… Что ее так напугало?

Я сделала глубокий вдох, расправила плечи — последний жест отчаяния и надежды — и направилась к выходу.

Его Святейшество. И… Свидание. Были словами из разных миров, и я понятия не имела, что мне ждать. Он приехал за мной в экипаже с родовым гербом? Или может даже взял личную, более легкую коляску? А может решил, что мы поедем верхом? Но тогда ему следовало подготовить дамское седло…

В мыслях был полный хаос, но когда я ступила на порог, воздух застрял в легких.

На подъездной дорожке, загораживая собой всю узкую улочку, стояла строгая, угрюмая, укрепленная железными пластинами карета Инквизитора. Такая была бы в самый раз для перевозки преступников. Запряженные вороные лошади стояли, как вкопанные, словно неживые. Да, и на козлах сидел вовсе не кучер в ливрее, а мрачного вида человек в темном мундире с серебряными пуговицами — похоже из людей Инквизитора. Его лицо было бесстрастным и обращенным вперед, словно он вез пустой гроб.

Воздух вокруг кареты звенел ледяной, звенящей тишиной. Соседские ставни были прикрыты. На улице — ни души. Казалось, сама жизнь замерла в почтительном ужасе от этого мрачного экипажа.

Вся моя наигранная уверенность, все надежды на некое «свидание» развеялись как дым. По спине пробежал ледяной холод. Это был не приезд ухажера. Это была инквизиция, явившаяся за мной прямо к моему порогу.

Сердце упало и разбилось о дно желудка. Я стояла на крыльце в нежном платье, таком до безобразия неуместном на фоне этой черной, безмолвной громады, чувствуя себя самой последней дурой во всей вселенной.

И тогда дверца кареты беззвучно открылась.

Из темного, как смоль, проема медленно, с той самой нечеловеческой, хищной грацией, что была свойственна только ему, вышел Роан.

И одет он был не как светский кавалер, которого я, в безумии своем, возможно, ожидала увидеть. На нем был иссиня-черный строгий мундир Инквизитора и плотный плащ, подбитый соболем. Он был облачен не для свидания. Он был облачен для работы.

Его золотые глаза были прикованы ко мне. Я увидела, как зрачки его на миг сузились, уловив белизну моего платья, и весь мой образ — хрупкий и беззащитный. В его взгляде мелькнуло нечто стремительное и острое, почти… непереносимое. Не восхищение. Недовольство. Глубокая, стремительная досада, будто я своим видом нарушила какой-то его важный, невидимый план.

Он резко, почти порывисто, скинул с плеч свой тяжелый плащ и двумя шагами преодолел расстояние между нами.

— Надень, — его голос прозвучал тихо, но непреклонно. Он не дал мне опомниться, не дал возможности отказаться. Плотная ткань, еще хранящая холод утра и запах его кожи — ладана и мороза — накрыла меня с головой, мгновенно утяжелив плечи и скрыв от глаз все платье, всю эту дурацкую, ненужную нежность.

Я замерла, оглушенная этим внезапным вторжением. Я чувствовала вес его руки на своем плече, через ткань, чувствовала исходящее от него тепло.

— И не вздумай его снимать, — прозвучало прямо над ухом, обжигая чувствительную кожу дыханием. И в этом приказе сквозь недовольство сквозило что-то еще — свирепая, необъяснимая забота, похожая на угрозу.

Он развернулся и, не оглядываясь, шагнул к карете, оставив меня стоять на месте, закутанную в его плащ, в его запах, в его приказ. Сердце бешено колотилось где-то в горле, сбивая дыхание. Это был не арест, как я сначала подумала. Но и не свидание. Определенно, нет. Это было… что-то другое. Нечто более страшное и непонятное.

Он ждал у открытой дверцы, не оборачиваясь, и весь его вид — прямая спина, заведенные за спину руки — говорил о том, что обсуждению его слова не подлежат.

Я сделала шаг. Еще один. Плащ волочилась за мной по земле. Я чувствовала себя ребенком, закутавшимся в родительскую одежду, такой же маленькой и беспомощной перед его волей.

Он молча подал мне руку, чтобы помочь войти. Его пальцы, обтянутые тонкой черной кожей, сомкнулись на моей ладони с внезапной и обескураживающей нежностью, которая противоречила всей его холодной строгости.

Я рухнула на сиденье, и плащ разомкнулся, открывая его взгляду лишь клочок моего подола. Он сел напротив, откинулся на спинку сиденья и наконец-то посмотрел на меня прямо. В его глазах бушевала война между яростью и чем-то еще, темным и неистовым.

— Ты… — он начал и замолчал, сжав челюсти. Казалось, он с трудом подбирал слова, которые обычно давались ему так легко. — Ты не должна выглядеть как… это. На людях. Со мной. Это привлечет… ненужное внимание.

Он говорил о безопасности. О нормах. Но в тишине, повисшей после его слов, явственно звучало другое.

«Ты не можешь выглядеть так для других. Потому что это сведет меня с ума».

И наверное, я окончательно тронулась головой, потому после его слов…

Пальцы сжались на полах плаща, и я одним легким движением скинула его с плеч, не сводя взгляда с Роана. Не желая пропустить ни единую его реакцию. И была вознаграждена пожаром, вспыхнувшим в его золотых глазах.

— Тогда… — мой голос был тихим, грудным. — Если мы с тобой наедине, все в порядке?

Роан пожирал меня взглядом, будто был не в силах оторваться. Его пальцы сжались в кулаки, и он со свистом втянул в себя воздух.

— Ради вашей же безопасности… — со сводящей с ума хрипотцой произнес он. — Вам лучше все же остаться в плаще.

В темном крошечном пространстве внезапно стало жарко. Невыносимо жарко.

Экипаж двинулась с места, покачиваясь на ухабах, и в такт его движению наши колени почти касались, чтобы тут же отдалиться на волосок. Этого расстояния было достаточно, чтобы между ними проскакивала искра.

Я не подняла плащ, бросая Роану немой вызов на грани безумия. В его взгляде бушевала война между холодной яростью и чем-то темным, ненасытным, животным. Он дышал чуть слышно, через сжатые зубы, но каждый его выдох физически обжигал.

Мое собственное дыхание срывалось, становясь коротким и прерывистым. Грудь высоко поднималась под легким шифоном. Его взгляд на миг скользнул вниз и задержался там, прежде чем с невероятным усилием вернуться к моим глазам. Его пальцы впились в бархат сиденья.

В воздухе повисло молчание, густое, сладкое и пьянящее, как забродивший мед.

Я видела, как двигается кадык на его горле, видел крошечную пульсацию у него на виске. Он был на грани и заражал меня этой же безрассудностью. Моя кожа горела, и мне одновременно хотелось отшатнуться к стенке и… броситься вперед, чтобы стереть это ничтожное расстояние между нами, чтобы узнать, обожгусь я или нет.

И тогда его рука дрогнула. Он почти оторвал ее от сиденья, чтобы схватить. Притянуть. Сломать.