Сорок третий 3 (СИ) - Земляной Андрей Борисович - Страница 15

И по всему сектору загремели выстрелы.

Сначала — редкие, злые хлопки где-то на периферии. Потом — где-то в распадке, у старого брода, автоматный треск, рванувшийся так, что по спине у любого, кто хоть раз был под огнём, побежали мурашки.

Патруль из третьей роты попал под удар на узком участке — там, где дорога вела через овраг, а по осыпи шла короткая, удобная обходная тропа. Место, на первый взгляд, ничем не примечательное. На второй — идеальная засада.

Когда их привезли, уже ничего исправить было нельзя.

Патрульные машины, с опущенными до упора амортизаторами, вкатились во двор крепости на жёсткой сцепке за грузовиком тяжело, как катафалк. На бортах — свежие царапины, вмятины, где по броне били осколки. На груди у единственного выжившего — грязная полоса от ремня, в глазах — пустота.

Из кузова грузовика аккуратно придерживая, но всё равно задевая носилками о борта, вынесли «груз 200», пятерых егерей.

Граф вышел к выгружаемым парням молча. Берет надвинут на лоб, челюсть сжата так, что на скулах проступили жёсткие дуги.

Он хмуро посмотрел на выжившего. Тот сидел прямо на земле, упершись руками с окровавленными костяшками в пыль, и казался сейчас совсем маленьким, несмотря на широкие плечи и выправку.

— Докладывай, — коротко приказал Ардор.

Младший сержант с трудом встал, сглотнул, глухо кашлянул. По лицу текла подсохшая кровь, смешанная с пылью. Губы треснуты.

— Ну, пошли в овраг этот… в двенадцатом квадрате. — Начал он, не поднимая взгляда. — А там по осыпи дорога…

Голос звучал ровно, но на каждом слове провисала тяжёлая пауза, словно он каждый раз прожёвывал гальку.

— Вот и Горол сказал, — продолжил сержант, — что, мол, нехрен трястись, поехали напрямки. Ну и поехали.

На слове «Горол» у кого-то из стоящих рядом дёрнулся глаз. У кого-то — кулак. Имя это уже прошло по части как кличка человека, который «всегда знает, как быстрее».

— А когда ушли по грунтовке, там нам передок головной машины раздолбали миной, — сержант криво усмехнулся, не в силах сдержать нервный тик. — А после врезали крупняком и гранатомётами вдоль колонны.

Он на секунду замолчал, и рука, сжимавшая штанину, чуть задрожала.

— Я на замыкающей шёл, — тихо добавил он. — И сразу выпрыгнул из трайка. А после вытащил Ширага из кресла и сам встал за гашетку. Ну и врезал на полный бункер. Они сразу отошли… — он сжал зубы. — А я вызвал подмогу.

Говорил он сухо, как в отчёте. Но глаза выдавали всё. Там стояли не цифры и схемы, а лица. Кровавый песок под ногами, ошмётки обшивки, крики «мамочка» от уже взрослых мужиков.

Ардор молча выслушал. Ни разу не перебил. Ни одного «а почему», ни одного «что же ты». Взгляд его оставался тяжёлым, но не обвиняющим. Оценивал, считал, делал выводы.

Потом подошёл к носилкам.

Откинул влажный брезент, закрывавший лица, и долго смотрел. Вглядывался в молодых парней, потерявших жизнь по разгильдяйству одного самоуверенного идиота. По глупой «срезке» маршрута. По лени. По привычке считать, что если десять раз прокатывало, то и в одиннадцатый всё будет нормально.

Один был ещё почти мальчишка. Непослушная прядь волос торчала из-под поднятых на лоб очков. Другой — с начавшимися морщинками у глаз, ветеран. Наверняка уже есть семья и дети. Ещё один — с чуть подбитой бровью, старый шрам от драки. Сейчас все они были одинаково спокойны. И одинаково мертвы.

— Командирам взводов, — негромко, но очень чётко произнёс он, не оборачиваясь, — довести информацию о столкновении. Командиров групп предупредить о соблюдении маршрутов под роспись.

Он перевёл взгляд на старшину роты.

— Парней под парадным конвоем в расположение. Пусть похоронят в Полковой Стене.

Полковая Стена — место, куда попадали не просто «погибшие при исполнении», а те, кого часть признавала «нашими навсегда». Там, под тяжёлыми плитами, врезанными в камень, лежали имена и годы. И для любого егеря это означало: «эти люди — не просто цифры в отчёте. Это те, чьими глазами стена смотрит на нас каждый день».

— Капитан Эльвиг? — повернулся он к командиру разведчиков.

— Господин старший лейтенант? — Капитан шагнул вперёд. Лицо каменное, но в глазах — всё та же тяжёлая боль, знакомая всем, кто хоть раз считал свои потери.

— Я хочу знать, кто это сделал, — сказал Ардор. Без крика. Без угроз. Просто констатировал желание.

В голосе его не было ни горячей мести, ни истерики. Только твёрдое, стальное «надо».

— Есть, — коротко ответил капитан.

И в этот момент все, кто слышал этот обмен репликами, очень отчётливо поняли, что отныне у людей с той стороны границы появился личный должник. Не королевство, не штаб — он. И пока он будет жив, и сердиться им придётся именно на него.

Маленький посёлок на границе Гиллара и Шардала не значился ни в одном туристическом справочнике и на картах проходил безымянной кляксой «населённый пункт», а на устах у тех, кто жил этим местом, назывался просто — «граница».

Жили там исключительно взрослые мужчины от двадцати до пятидесяти, сделавшие своей профессией короткие рывки через кордон, торопливое получение денег и такое же быстрое возвращение обратно, под надёжное прикрытие линии государственной границы. Здесь не рождались и не воспитывались дети, не водили девиц под венец, не устраивали семейных праздников. Здесь зарабатывали на жизнь.

От стариков–ветеранов, что уже с трудом влезали в кабину, до молодых, ещё не успевших как следует обрасти шрамами искателей быстрых денег, все знали главное правило границы:

Вытащил ствол — труп.

Это не было красивой поговоркой, а лишь единственным способом выжить. Поэтому подавляющее большинство возили огнестрел с собой лишь для редкой, но возможной в Северных Пустошах встречи с изменёнными тварями. На зверя ствол вытаскивали не думая. А вот при встрече с погранцами или егерями начиналась совсем другая песня.

Увидели зелёные береты или пограничные нашивки — либо уматывали, завывая моторами, оставляя за собой фонтаны грязи и шлейф матов, либо сразу сдавались, бросая оружие в пыль и поднимая руки. Потому как с каторги возвращались почти все — замотанные, согнутые, но живые. А вот с того света ещё никто.

Посёлок жил на этой негласной договорённости с реальностью. На понимании, что есть черта, которую переступать нельзя, сколько бы тебе ни платили и как бы ни чесались руки.

Но с некоторых пор всё пошло наперекосяк.

Рядом с посёлком, на «Горелой плеши» — выжженном участке земли, где давным-давно аномалия прошлась так, что трава с тех пор не росла, — встали шатры гвардейского королевского полка «Ночные призраки».

Сначала мужчины поглядывали на них с осторожностью. Гвардейцы — народ особый. Новенькие машины, начищенные до зеркала бляхи и ордена, идеально выглаженные мундиры. Те, кто привык служить при парадах, а не при грязи. Но «Призраки» оказались не теми почётными караулами, что красиво маршируют вдоль королевских аллей. Они облюбовали местные кабаки, и вскоре их серые мундиры и чёрные нашивки стали привычны за любым столом.

Пили много, громко и с куражом. И, пьянея, любили рассказывать, какие они крутые.

— Мы ж Ночные, — гордо хохотал один, хлопая по столу широкой ладонью. — Мы ж призраки! Сегодня есть, завтра вас нет. — И показывал пальцами: «бум-бум» — как будто стрелял невидимым пистолетом по стене.

Сначала контрабандисты слушали с ленивым недоверием. Ну хвастаются. Стрелок, который не хвастается, — странный стрелок. Но в какой-то момент хвастовство стало обретать конкретику.

— Загасили мы тут один патруль, — как-то раз между делом обронил один из гвардейцев, вытирая пену с усов. — А то ишь, понаехали, егеря. На нашу границу.

— Да ладно, — хмыкнул кто-то из местных. — С егерями шутки плохи. Они же зверьё.

— Да ну их, — отмахнулся Призрак. — Выехали, да и легли. Мы ж не деревенские охотнички.

Потом было ещё. «Догнали, подрезали, расстреляли». С каждым новым рассказом в них становилось меньше бахвальства и больше самодовольной злобы. А вечером того ненастного дня, когда ветер ломал кусты, а дождь заливал водой в любой след, поселковые, лениво тянущие дешёвое пойло, наконец услышали то, от чего у многих внутри что-то сжалось.