Сорок третий 3 (СИ) - Земляной Андрей Борисович - Страница 31

Для дела он взял первую роту на удар, часть второй — на блокирование, а от третьей, зелёной, — усиленный взвод под присмотром сержантов. Молодым тоже пора было познакомиться с реальностью, пока рядом есть кому вовремя объяснить, где у них заканчивается героизм и начинается идиотизм. План простой, без кружев и штабного онанизма. Первая рота бьёт в северный край базы, вторая перекрывает дорогу и объясняет всем бегущим, что грузовик — это не бессмертие на колёсах. Молодые держат восточную осыпь и не пропускают никого к штольням. То есть, взрослые шли убивать, а молодые — впервые понять, почему ветераны так спокойно едят после разговоров о людях, которых вчера разорвало пополам.

Выдвинулись затемно. Талый снег под ногами хрустел словно тонкое стекло, ветер тянул из низин сырым холодом, техника шла без света, люди молчали. Молодые сидели с таким выражением лиц, словно одновременно молились всем богам, гадили от ужаса и пытались сохранить достоинство. Получалось не очень. У одного губы пересохли так, будто он неделю лизал песок, второй слишком часто сглатывал, третий смотрел в стенку десантного отсека как в райские врата. Командир роты на это не реагировал. Перед первым боем все немного покойники, просто не все ещё об этом знают.

Подошли чисто. Разведчики сняли наружное наблюдение так тихо, что караульные, наверное, даже не успели понять, кто именно испортил им остаток карьеры и жизни. Алидоры по длинной дуге вышли на рубеж поддержки, первая рота зашла в низину и двинулась вдоль широкого оврага, переходящего в карьер. Всё шло хорошо ровно до того момента, пока в лагере не рванула первая граната. После этого операция перешла в свою обычную фазу, когда люди начинают бегать, орать, стрелять и быстро выяснять, что смерть вообще-то не приходит по записи.

Штурм вышел резким. Первая рота влетела в лагерь с севера как налоговая в лавку контрабандиста: без предупреждения, с полным взаимным непониманием и очень плохими последствиями для принимающей стороны. Караулка умерла первой получив реактивную гранату в окно. Узел связи — следом. Из бараков начали выскакивать люди: кто с оружием, кто без штанов, кто в полном убеждении, что сейчас всё ещё можно поправить. Практика показала, что нет. Один из охранников, выскочив босиком с карабином наперевес, умер с таким удивлением на лице, словно всю жизнь свято верил, что судьба не тронет человека в кальсонах. Судьба, как выяснилось, была другого мнения.

И как раз в этот момент выяснилось, что восточная осыпь, отданная молодым, не декоративная. С верхней полки карьера ударил тяжёлый пулемёт, а следом заговорили ещё два ствола из каменных щелей. Огонь лёг грамотно и зло. Пули защёлкали по камню, осыпь зашипела осколками, один новобранец получил в плечо и закрутился по земле, вопя так искренне, будто его резали на праздничный стол. Второй просто прижался к грунту и, судя по виду, мысленно уже писал матери, что погиб красиво, хотя на деле пока только очень качественно мешал пейзажу. Третий дёрнулся бежать назад, но сержант аккуратно и с любовью приложил его мордой о камень, возвращая в родную стихию службы.

— Третья, доклад, — сказал Ардор в гарнитуру тоном человека, у которого на кухне слегка подгорела каша.

— Нас прижали, — ответил ротный, тяжело дыша. — Верхняя полка, пулемёт, минимум трое, отход к штольням. В лоб полезем — получим братскую могилу с доставкой.

— Не получайте, — отрезал Ардор. — Дым наверх. Резерв ко мне.

Он не любил лично бегать туда, где командир превращается в ещё одного очень мотивированного покойника. Но ещё меньше не любил, когда противник начинал рвать его молодняк на глазах, превращая слаживание в ускоренные похороны с элементами практики. Поэтому взяв резерв из второй роты он дёрнул туда сам.

Броневик подбросило на камнях, когда он выскочил к подножию осыпи. По броне уже стучало железом, каменная крошка сыпалась сверху, кто-то из стрелков рядом получил рикошетом по каске и на секунду сел, моргая как человек, внезапно получивший личную телеграмму от мироздания. Ардор выглянул, быстро оценил щель с пулемётом, балку, трещину, сектор и сделал тот вывод, к которому хорошие командиры приходят особенно быстро: если лезть в лоб, потом будет много работы у писарей, санитаров и священников.

— Сапёрный ланцет, — сказал он.

— Господин старший лейтенант…

— Бегом, бля.

Пока дым затягивал верхнюю полку, сапёры подтащили направленный заряд на длинной штанге — конструкцию, выглядевшую так, будто её придумал очень умный человек после трёх ночей без сна и одного сильного приступа ненависти к человечеству. Работали молча, только матерились сквозь зубы. Ардор с двумя бойцами и сапёром подползли к самому краю уступа, под самый пулемёт. Пули рубили камень под ногами, шли слепо, но густо. Воздух звенел так, словно сама смерть нервно перебирала напильником по железу.

Ардор поднял штангу, и преодолевая инерцию длинной и тяжёлой конструкции шагнул вперёд, туда где вокруг плясали пули, выталкивая штангу с зарядом прямо в щель пулемётной позиции.

Рвануло коротко и по делу.

Из щели наружу вышло всё содержимое позиции разом: куски станка, камня, железа, сапог, мяса и чьих-то внезапно потерявших актуальность убеждений. Пулемёт умер мгновенно и, по ощущениям, даже не успел пожаловаться.

— Вперёд! — рявкнул Ардор.

После этого бой из разряда «стреляем друг в друга» перешёл в более личную фазу, где люди знакомятся ближе, но ненадолго. Сержанты пошли первыми, как и положено тем, кто уже давно не путает храбрость с суицидом. За ними полезли ветераны, а молодых просто подняли с камней пинками, матом и перспективой получить пулю в задницу уже в движении.

Наверху всё было быстро и мерзко. Один охранник выскочил из дыма с ножом, нарвался на сержанта и через секунду лежал с простреленным лицом и животом, из которого жизнь выходила заметно бодрее, чем слова. Второй, подраненный в ногу, пытался уползти к штольне, цепляясь за камень так упрямо, словно там внутри ему обещали новую судьбу, горячий ужин и уважение. Не дополз. Третий, здоровый как сейфовая дверца, вывалился почти в упор на одного из молодых. Тот сперва оцепенел, а потом, уже на одном животном ужасе и вбитых рефлексах, выпустил в него весь магазин, и так же не осознавая ничего, сменил короб. Когда всё кончилось, противник лежал так подробно разобранный, что патологоанатом недовольно нахмурился, повар развёл руками и только оператор колбасной машины одобряюще кивнул, а сам новобранец стоял рядом и смотрел на всё что осталось с выражением человека, которому только что вручили взрослую жизнь без права отказаться.

Внизу тоже всё шло бодро и без шансов на примирение. Два грузовика рванули к дороге, надеясь, что колёса быстрее судьбы, но первый посекли по кабине и скатам, и он встал поперёк дороги став отличным памятником самонадеянности. Второй успел довернуть и получил противотанковую реактивную гранату в двигатель, превратив грузовик в красивый факел, стреляющий вверх детонирующими боеприпасами. Кто-то потом заметил, что горит он почти празднично, и только потому это не было признано шуткой, что все присутствующие уже знали: шутки на войне обычно пахнут палёным мясом.

Через двадцать минут база сдохла. Именно сдохла, а не была нейтрализована, подавлена или зачищена. Горели ангары. В лужах талой воды лежали мёртвые. Раненые выли, хрипели и просили маму, бога, воды и пощады — в разной последовательности. Сапёры шерстили склады. Бойцы вытаскивали ящики, документы и двух особенно унылых типов, которые вдруг вспомнили, что они вообще-то мирные люди, любят цифры, порядок и не имеют никакого отношения к этой нехорошей стрельбе. Потери у батальона вышли терпимыми: трое раненых, один тяжёлый. Для такого штурма — отделались девичьим испугом, а для тех, кто остался в карьере, скидок не предусмотрели.

Под утро Ардор подошёл к бойцам третьей роты, чей молодняк впервые познакомили с армейской реальностью без анестезии. В основном парни сидели хмуро пялясь в бесконечность, словно пытаясь там увидеть свою судьбу. Один сидел на ящике и трясущимися пальцами пытался прикурить, ломая бумажные трубочки и просыпая табак. Второго выворачивало уже вхолостую, желудок давно кончился, но организм упорно старался выдать ещё хоть что-нибудь в качестве моральной оценки происходящего. Третий, тот самый, что распотрошил охранника в упор, стоял молча и временами смотрел на руки, словно примерял их заново.