Развод в прямом эфире (СИ) - Ридд Анастасия - Страница 33

Я опускаюсь на стул, упираясь ладонями в стол. Мои собственные дети и ещё не рождённый ребёнок сестры становятся разменными монетами в его мерзкой игре.

— Что будем делать? — шепчу я.

— Мы не играем в их игру. Мы бьём по правилам, но жёстче. У меня уже готово встречное ходатайство. Не о лишении его прав — это долго и сложно, а об ограничении его общения с детьми до минимума и исключительно в присутствии представителя органа опеки на нейтральной территории. И мы обосновываем это его неадекватным, агрессивным поведением, попыткой шантажа, использованием подложных доказательств. И ключевой момент — его глубокой безответственностью как отца. Человек, у которого скоро появится ещё один ребёнок, тратит все силы не на заботу о беременной женщине, а на травлю матери своих уже рождённых детей. Таким образом, его поведение доказывает, что он нестабилен и представляет психологический риск для Арсения и Ани. Одновременно я подаю заявление о привлечении его к ответственности за клевету и фальсификацию доказательств.

Мне становится так отвратительно на душе, ведь я долгие годы делила с этим человеком жизнь, постель и не видела его настоящее лицо.

— Что касается беременности Олеси, — продолжай Татьяна Алексеевна. — Мы занимаем юридически чистую позицию. Мы не комментируем её беременность. От слова совсем. Это их личное дело. Наше дело — безопасность и благополучие наших клиентов, то есть вас и детей. Любые попытки использовать беременность как инструмент давления будут расценены как циничная манипуляция и добавлены к делу как доказательство его неадекватности. Понятно?

— Понятно, — выдыхаю я. — Спасибо, Татьяна Алексеевна.

Я сбрасвааю и пересказываю всё Глебу слово в слово. Он молча слушает, сжимая пальцы в кулаки.

— Они опускаются всё ниже, — наконец произносит Баринов. — Использовать нерождённого ребёнка как щит в своей подлой игре… Это даже не низко. Это аморально.

В этот момент в нашем общем чате с Машей появляется новая ссылка. Она пишет следующее:

«Смотрите. Только что выложили на другом форуме. Источник анонимный, но голос очень знакомый.»

Я открываю ссылку с аудиозаписью плохого качества. Но у меня нет никаких сомнений, что голос принадлежит Роману.

— Да она психованная! По ней психбольница плачет! Детей на стройке держит! С этим врачом крутит, прямо при них! Я всё докажу! Она всё подстроила, чтобы отжать бизнес у тестя! И детей я у неё заберу, увидишь! Легко! А Олеся сейчас находится в уязвимом положении, и несмотря на это ее травит родная сестра! Беременную! Ей лишь бы побольнее ударить, фактически, ей плевать, что там ребёнок!

Я еще раз прослушиваю аудиозапись ю, но на этот раз вместе с Глебом.

— Ален, он сам сплёл себе петлю, — холодно отрезает Баринов. — Угрозы похищения детей. И циничные манипуляции темой беременности для давления и оправдания. Идеально, что тут скажешь.

Я медленно киваю. Стратегия моего бывшего мужа ясна. Мы больше не жертвы, которых загоняют в угол. Мы — сильная сторона, которая видит все их низкие, отчаянные ходы и хладнокровно лишает их силы.

— Завтра, — я подхожу к окну и смотрю на ночной город, — мы сразу после стройки едем к Татьяне Алексеевне. Подпишем все бумаги. Ходатайство об ограничении общения с приложением этих угроз и записи, где он сам говорит об использовании уязвимого положения Олеси. Заявление о клевете. Мы не будем касаться темы беременности публично. Никогда. Но в суде мы покажем, как он её цинично использует.

Глеб встает и подходит ко мне. Он не обнимает меня, просто стоит рядом, и его плечо касается моего..

— А пока, — добавляю я, выключая ноутбук, — нам нужно спать. Завтра мы начинаем новый день. Самый лучший и беспроигрышный ответ на их грязь — наша нормальная, трудовая, светлая жизнь.

Я выключаю свет в гостиной и иду в спальню. Утро вечера мудренее. Сегодня и без того был напряженный и эмоционально тяжелый день. Пора отдохнуть и набраться сил перед следующим.

Глава 26

Следующие несколько дней после ток-шоу пролетают как один сплошной, оглушительный гул. Гул голосов в сети, гул перфораторов на стройке, гул собственных мыслей, с которыми я борюсь с помощью работы. Маша превращает нашу стройплощадку в студию реалити, и каждый день в шесть вечера я выхожу в эфир. Мы с бригадиром Сашей, спорим о качестве плитки, я лично проверяю ровность стен, показываю, как выбирала краску для стен будущего маникюрного зала. Стараюсь говорю о чём угодно, только не о себе. Зрители должны видеть не жертву, а прораба в белой каске. И им это нравится. Поддержка растет, а комментариев, в которых присутствует поддержка, становится все больше.

Сегодня перед выездом на объект я решаю заскочить в офис к отцу, чтобы забрать подписанные им бумаги от подрядчика. Но, если честно, мне просто нужно его увидеть. и.

Кабинет папы завален десятками папок. Он сидит за столом, что-то внимательно изучая в одной из них. На его лице я замечаю не сколько сосредоточенность, а глубокую усталость.

— Пап, доброе утро, — здороваюсь я.

— Привет, Ален, заходи. Садись, — он кивает на стул.

Отец откладывает очки, устало потирая переносицу, а затем сосредоточивается на мне. Мы обсуждаем вопросы, касаемые строительства нового салона, постепенно переходя к главной теме. Дело о растрате движется, следователь запросил дополнительные документы. Отец говорит об этом безэмоциональным голосом стратега, но я вижу, как выражение его лица меняется. Эта война выматывает и его.

— Всё будет хорошо, пап, — говорю я, больше подбадривая себя, и он кивает, глядя куда-то мимо меня.

— Да, конечно, — папа делает паузу, а его взгляд скользит по книжным полкам, задерживаясь на дальнем стеллаже. — Кстати, когда всё это началось, я решил навести порядок в архивах и выбросить старый хлам. Нашёл кое-что семейное.

Он встает и неспешным шагом подходит к стеллажу, вынимая с нижнего яруса перевязанную бечевкой картонную коробку из-под офисной бумаги. Отец ставит её передо мной на стол и пару секунд пристально рассматривает ее, будто что-то мысленно взвешивая.

— Вот, Ален, возьми. Там всякая всячина. Старые фотографии, — глухо произносит он. — Может, что-то тебе будет интересно.

Его тон слишком несколько отрешенным, а взгляд будто упорно избегает встречи с моим, что ему несвойственно. Хотя, возможно, мне это только кажется. Я в последнее время стала слишком уж подозрительной.

— Что именно, пап? — задумчиво спрашиваю я.

— Да так… — он пожимает плечами. — Всякое разное. На досуге посмотри. Я давненько туда не заглядывал. Может, на что-то и упадет твой взгляд.

Папа отворачивается к окну, давая понять, что наш разговор окончен. Я подхожу к папе и, быстро поцеловав его в щеку, выхожу из кабинета.

Коробка лежит на пассажирском сиденье на протяжении целого дня, и когда я еду на стройку, и когда возвращаюсь домой. Я забываю о ней, когда укладываю детей и обсуждаю с Глебом план работ на завтра. Но когда он уезжает в больницу на ночное дежурство, а в квартире повисает та особая тишина, которая бывает только глубокой ночью, я наконец спускаюсь за коробкой.

Я осторожно развязываю бечевку, рвущуюся от старости, и открываю «воспоминания» о детстве.

Первое, что я вижу — мой потрёпанный плюшевый заяц с одним глазом, а дальше пачка фотографий — я на руках у отца на каком-то курорте, я с Олесей, мы совсем маленькие в одинаковых платьицах, я уже с серьезным лицом, а она заливисто смеется. Я хорошо помню тот день. Какие-то письма, судя по всему, от бабушки. Также натыкаюсь на папку со старыми отчетами компании отца.

Я механически перебираю вещи, и на самом дне пальцы натыкаются на что-то твёрдое, обтянутое кожей. Это небольшая бордовая шкатулка с потускневшей металлической застёжкой. Внутри находятся аккуратно разложенные документы, первый из которых — свидетельство о браке Рахмеева Андрея Викторовича и Натальи Александровны. Дата — через год после моего рождения. Я это знала. Ничего нового. Под ним — несколько справок из роддома, какие-то медицинские карты, пожелтевшие листки. И ещё один документ, сложенный пополам. Я разворачиваю его.