Следак 5: Грязная игра (СИ) - "kv23 Иван" - Страница 10

В эту секунду я окончательно перестал быть расчетливым, холодным менеджером из двадцать первого века. Я перестал думать о секретных счетах в швейцарском банке и теплой жизни в Мюнхене.

Я стал свирепым хищником, у которого отняли его семью.

— Вы совершили фатальную, предсмертную ошибку, Нечаев, — прошептал я в промерзшее, покрытое густым инеем стекло телефонной будки. — Вы перешли черту. И теперь я сожгу вас дотла. Вас всех.

Я натянул воротник пиджака, совершенно не обращая внимания на лютый мороз, и быстрым, безжалостным шагом направился в сторону серого, мрачного здания областного управления КГБ. Межведомственная война закончилась. Началась кровавая бойня без правил

Глава 4: Ответный удар

Я вычеркивал фамилии из списка так, будто резал по живому. Ритм простой: имя — факт — мотив — зацепка. Радиозавод, левак, бухгалтерия, склад. И каждый раз одно и то же: наверху жадность, внизу страх. Мой страх я давно обменял на расчёт.

Телефон взвизгнул, как сирена.

— Слушаю.

— Альберт Анатольевич… — Смирнов говорил так, будто боялся, что его слушают прямо сейчас. — Алину Львовну забрали.

Карандаш хрустнул. Я даже не заметил, когда сжал пальцы.

— Кто. Куда. Когда.

— Десять минут назад. От университета. Чёрная «Волга», трое в штатском, корочки. Поехали в сторону Управления. В следственный отдел.

КГБ. Они взяли не меня — мою жену. Это не ошибка, не эксцесс исполнителя. Это ход. Грубый, демонстративный. Сигнал: «Мы можем трогать твоё». И этим сигналом они сами подписали себе приговор.

— Смирнов, забудь разговор. Сиди тихо. Если тебя спросят — ты сегодня меня не видел.

Я положил трубку и несколько секунд просто смотрел в столешницу. Внутри поднималась не ярость — холод. Такой, от которого не трясёт. Такой, который делает движения точными.

Алина. Я когда-то придумал её как удобную крышу: дочь прокурора — это пропуск в нужные кабинеты и кислород в межведомственной войне. А потом она стала человеком. Живым. С моим домом, моим котом, моей привычкой возвращаться туда, где ждут.

Я крутанул диск.

— Борис Аркадьевич, — сказал я без предисловий. — Алину забрали сотрудники КГБ. Везут в следственный отдел УКГБ.

На том конце не ответили сразу. Я слышал только короткое, тяжёлое дыхание. Затем голос, уже без прокурорской мягкости.

— Кто ведёт?

— Полковник Нечаев. Старший следователь. Идёт ва-банк.

— Сволочь… — что-то глухо ударило. Кулак по столу. — Я им сейчас устрою прокурорский надзор такой, что они неделю отмываться не смогут. Ты где?

— Через пятнадцать минут буду у входа. Вам нужно одно: чтобы дежурный по Управлению не смог сказать «не знаю». Пусть дежурный внесет вас в журнал. Пусть почувствуют, что за Алину спросили сверху.

— Понял. Я выхожу на первого секретаря и на начальника Управления. Езжай.

Второй звонок — Мамонтову.

— Товарищ генерал, Контора забрала мою жену.

— Чапыра… — голос Мамонтова был глухим. — Не дёргайся. Там стены толстые.

— Толстые стены не лечат то, что делают в закрытых комнатах, — ответил я спокойно. — Мне нужна группа. Два РАФика с людьми в штатском. Встанут в двух кварталах. Я зайду один. Если через сорок минут не выйду — поднимаете скандал на уровне прокуратуры и Управления МВД. Один человек должен быть у телефона, чтобы подтвердить мои полномочия, если потребуется.

Тишина длилась ровно столько, сколько нужно мужчине, чтобы принять решение, которое ему не нравится.

— Будет, — коротко сказал Мамонтов. — Но ты понимаешь, во что лезешь?

— Я уже внутри, — ответил я и повесил трубку.

Сейф открылся мягко. Макаров лёг в ладонь, как продолжение мысли. Патрон в патронник — сухой щелчок. Убрал оружие в наплечную кобуру, накинул пиджак и вышел, не запирая кабинет.

УАЗ рванул с места. Я давил на газ так, будто каждая секунда — это ещё один вопрос, который задают Алине в комнате без окон. В голове не было паники. Только схема: вход — коридор — допросная — выход. И отдельной строкой — что я скажу полковнику Нечаеву, когда увижу его глаза.

Серое здание УКГБ выросло из темноты, как бетонный гроб. Я припарковался так, чтобы не тратить время на разворот, и пошёл к входу.

Дежурный офицер поднялся, перекрывая проход.

— Гражданин, куда?

Я показал красные корочки МВД ровно на секунду — чтобы успел прочитать фамилию и не успел придумать отказ.

— Старший лейтенант Чапыра. Мне нужна гражданка Митрошина-Чапыра. Я её муж. Ночью. Срочно.

— У нас сейчас... — он сглотнул. — Следственные действия.

— Заместитель прокурора Митрошин уже звонит вашему начальнику, — сказал я тише. — Если вы ещё раз встанете у меня на пути, объясняться с ним будете лично.

Я сделал шаг вперёд — и не остановился.Дежурный всё-таки пошёл следом. Не остановил — проводил. Разница принципиальная: он уже понял, что перекрыть дорогу дороже, чем пропустить. Это первый маленький результат. В здании КГБ всё работает на страхе, и когда ты не выказываешь его ни грамма, система на секунду теряет ориентацию.

Коридор второго этажа пах дешёвым табаком, хлоркой и той особой казённой сыростью, которую не выветривает никакой ремонт. Тусклые лампы в плафонах. Крашеные в серо-зелёный стены. Двери с номерами без табличек.

Четыре. Вот она.

Я не стал стучать. Толкнул дверь и вошёл.

Допросная была точь-в-точь такой, какой я её представлял: стол, два стула, голая лампа на шнуре, зарешеченное окно под потолком. Никакого театра — рабочее место по сломке людей. Алина сидела на жёстком стуле, прижав руки к животу. На запястье правой руки — красный след от жёсткого захвата при конвоировании. Глаза сухие, но взгляд потухший: она уже прошла первый этап, когда страх острый, и перешла в оцепенение.

Напротив неё, положив локти на стол и сцепив пальцы в замок, сидел полковник Нечаев. В свете лампы его лицо казалось вырезанным из серого камня. Тот самый человек, которого я час назад вогнал в ступор блефом про директиву Щелокова — и который отыгрался, дождавшись моего ухода. Умный, осторожный, злопамятный.

Он поднял глаза. Узнал меня мгновенно.

— Чапыра. — Его голос был совершенно ровным, почти скучным. Так говорят люди, которые привыкли, что время работает на них. — Интересно. Значит, пришёл сам.

Я закрыл за собой дверь. Прошёл к столу медленно, без суеты. Остановился так, чтобы видеть и его, и Алину одновременно.

— Борис Аркадьевич, — тихо сказал я, не спуская глаз с полковника. — Идёт к выходу, вас ждёт.

Алина вздрогнула. Посмотрела на меня так, будто не верила, что я здесь. Потом встала — резко, почти опрокинув стул.

— Сидеть, — бросил Нечаев, не повышая голоса.

Алина замерла. Она слишком хорошо усвоила, что в этих стенах такие голоса не перебивают.

— Она уходит, — сказал я.

— Нет. — Нечаев откинулся на спинку стула и посмотрел на меня с интересом исследователя. — Она — свидетель по делу. У меня есть основания. И у меня есть время на допрос. А ты, Чапыра, сейчас находишься в здании УКГБ без приглашения. Это само по себе повод, за это тоже можно спросить.

— Я муж свидетеля. Прокурор Митрошин — её отец. Он сейчас разговаривает с вашим начальником Управления.

Нечаев едва заметно дрогнул. Один раз — в уголке правого глаза. Он это контролировал, но я заметил. Значит, звонок уже прошёл. Значит, Борис Аркадьевич сделал своё дело, и где-то в этом здании сейчас тихо паникует начальник Управления, не знающий, как выйти из ситуации без потерь.

— Митрошин не надел погоны, чтобы лезть в следственные действия КГБ, — отчеканил полковник. — У нас есть показания. Мы разрабатываем твоих контрагентов по делу о валютных операциях. Она может знать. Она обязана ответить на вопросы.

— Она ничего не знает.

— Это мне решать.

— Нет, — я положил руки на стол и наклонился так, чтобы между нами было полметра. Не агрессия. Близость. Та, которая давит без слов. — Это решает прокурор. Не ты, полковник. Ты — следователь. Ты работаешь в рамках. И эти рамки сейчас уже трещат: ты взял жену сотрудника МВД без санкции прокурора по делу, где она не фигурант. Это не следственное действие — это заложница. И ты это знаешь.