Следак 5: Грязная игра (СИ) - "kv23 Иван" - Страница 13

Ситников сидел за верстаком, сколоченным из неструганых досок. Перед ним под лампой лежала плата — небольшая, аккуратная, с припаянными проводками и крошечным блоком питания. Он работал паяльником, не поднимая головы. Очки на носу. Рабочий халат поверх свитера. Полная, монашеская сосредоточенность человека, для которого остальной мир существует где-то на периферии, за пределами рабочего стола.

Я закрыл за собой тяжёлую дверь, щёлкнул засовом.

— Ну? — спросил Мамонтов. — С таким лицом по утрам приходят либо с орденом, либо с похоронкой.

— Пока без бумаги. Но смысл примерно тот же.

Я не стал тянуть. Рассказал всё сразу и коротко: Москва, негласное министерское добро, московская фигура на том конце канала, и то главное, что Шафиров произнёс без украшений — если провалимся, нас не будет существовать ни для кого. Никаких признаний, никакой защиты, никакой бумаги с нужной подписью. Только три дня и одна попытка.

Скворцов слушал стоя, у двери, скрестив руки на груди. Желваки ходили, но молчал.

Мамонтов докурил, бросил окурок в консервную банку.

— Иначе говоря, — сказал он, — мы влезли между МВД и комитетом.

— Именно. И если сработаем — удар пойдёт в самый верх. Если нет — нас даже не станут вытаскивать.

В гараже стало тихо. С крыши капала талая вода — редко, через равные промежутки, методично. Ситников за верстаком не двигался, только паяльник в его пальцах застыл над платой.

Я дал им эту тишину. Каждый из троих уже был в деле по уши — все понимали это не хуже меня. Но одно дело понимать краем сознания, и совсем другое — услышать цифру. Три дня. И фамилию уровня, которую вслух произносить не принято.

— С этого места работаем без самодеятельности, — сказал я. — Каждый знает только свой кусок. Болтаем меньше, двигаемся быстрее.

— Что конкретно надо? — спросил Скворцов.

Я кивнул Ситникову.

— Показывай.

Он молча выдвинул из-под газеты жестяную коробку из-под индийского чая. На сером лоскуте ваты лежала штука размером с половину спичечного коробка: спаянная пластина, проводки, крошечный блок питания.

— Радиомаяк, — сказал Ситников, не поднимая головы. — Собрал из того, что было. Работает. Но батарея садится быстро. Если включить заранее — до получателя может не дожить. Максимум сорок часов, и это при хорошем раскладе.

— Радиус?

— Маленький. В большом городе группа должна быть уже близко к точке. Иначе сигнал потеряется.

Я взял маяк в руку. Почти ничего — ни веса, ни объёма. Это было плохо.

— Такую вещь в серьёзную передачу не сунешь, — сказал я. — Слишком легко. В их среде лёгкое всегда подозрительно.

— Значит, нужна оболочка, — сказал Мамонтов. — Тяжёлая. Своя для их канала.

— Именно. Что-то, что они уже видели. Что не удивит ни курьера, ни получателя.

Мамонтов поставил локти на колени.

— Портсигар.

Я поднял на него глаза.

— Золотой, — добавил он. — Массивный. Такие вещи через этот канал уже ходили — Лихолетов делал их под заказ. Курьеры привыкли. Получатели привыкли. Никаких вопросов.

Ситников наконец поднял голову. В очках отразился тусклый свет лампочки.

— Если корпус будет массивный — место для платы и батареи хватит. Но работа тонкая. Крышка должна садиться как родная, ничего не должно болтаться внутри и звенеть. Любой, кто привык к хорошим вещам, сразу почувствует подмену.

— Мастер есть? — спросил я Мамонтова.

— Есть один старик. Руки правильные, язык короткий. Бывший ювелир, работал ещё до войны. Сейчас пенсия и тихая жизнь.

— Золото?

— Достанем. В вещдоках ОБХСС конфисковано за последние полгода достаточно. Переплавить и отлить корпус по эскизу — одна ночь работы.

— Нужен нормальный сплав, — вставил Ситников. — Не слишком мягкий, иначе крышку поведёт. И вес должен быть убедительный — не как пустышка.

Я положил маяк обратно в коробку.

— Хорошо. Скворцов — работаешь со стариком сегодня же, до полудня. Эскиз портсигара Ситников нарисует за час. Нужен корпус с двойным дном — крышка садится как родная, ничего не звенит, ничего не болтается. Срок — завтра утром.

— Понял, — сказал Скворцов.

— Ситников — готовишь плату к установке. Как только корпус будет готов — маяк внутрь, проверяешь сигнал. Батарею ставишь заряженной максимально. Каждый лишний час нам нужен.

— Сделаю.

— Мамонтов — бумага. К вечеру. И ещё одно: если я не выйду из изолятора в течение сорока минут — поднимаешь прокурорский надзор немедленно. Не через час, не к утру. Немедленно.

— Это само собой, — сказал генерал сухо.

Я натянул перчатки, запахнул пуховик. Буржуйка потрескивала, за стенкой гаража ветер ворошил пустые жестяные банки.

У самого выхода меня окликнул Скворцов.

— Альберт.

Я обернулся.

Он помедлил. Без привычной грубости в голосе — просто человек, который говорит то, что думает, потому что другого момента может не быть.

— Если почувствуете, что это ловушка — не геройствуйте.

Я посмотрел на него. На Ситникова за верстаком. На Мамонтова с папиросой. Три человека в гараже пропахшем мазутом и дымом, которых я долго держал при себе как полезные функции и которые незаметно для меня стали чем-то другим.

— Постараюсь, — ответил я.

Это была не ложь. Просто неполная правда.Я вышел из гаража в серое мартовское утро.

Воздух был мокрый, ледяной, злой — тот самый, что лезет под воротник и добирается до лопаток раньше, чем успеваешь застегнуться. Небо над крышами боксов висело низко, цвета застиранной мешковины. Где-то за складами уже просыпался город — далёкий гул трамвая, собачий лай, металлический звон чего-то упавшего на бетон. Обычное утро обычного советского города, который понятия не имел, что именно сейчас решается в пропахшем мазутом гараже на его окраине.

Я сел в машину и несколько секунд просто держал руки на руле.

План был наглый, неприятный и держался на двух вещах, которые я не любил больше всего: на чужом страхе и на советской бюрократии. Но иногда именно это и работало надёжнее оружия. Страна была устроена странно: человек мог бояться пули, но ещё сильнее боялся бумаги с неправильной подписью.

Я завёл мотор.

В голове уже шёл следующий разговор — с Лихолетовым. Я прокручивал его фрагментами, как черновик протокола допроса. С чего начать. На чём надавить. В какой момент показать ему, что я пришёл не ломать, а продать последний шанс. Я представлял его лицо: сначала недоверие, потом жадный страх, потом та особая пустота в глазах, когда человек перестаёт считать деньги и начинает считать варианты.

На перекрёстке у хлебозавода показался первый трамвай. По тротуару шла женщина с авоськой, подняв воротник пальто. Дворник у магазина скрёб лёд скребком — методично, без злости, просто работа. Город просыпался и не знал ничего. Для него утро начиналось с очереди за молоком. Для меня — с расчёта, кто кого опередит на полдня.

Я повернул на проспект и вдруг поймал себя на мысли, которая мне не понравилась.

Всё это время я думал о ходе в изолятор как о своём изобретении. Нестандартном, неожиданном, таком, которого Нечаев не просчитает. Официальный визит следователя МВД с постановлением — это же абсурд с точки зрения комитета. Кто на такое пойдёт? Только человек либо очень наглый, либо очень desperate. Я рассчитывал именно на эту их логику: они ждут обходного манёвра, а я иду в лоб.

Но Нечаев был не рядовым следователем.

Нечаев был из тех, кто умеет ждать. Кто не действует — наблюдает. Кто после каждого проигранного раунда не злится, а переставляет фигуры. Он уже видел меня в деле: в собственной квартире, в допросной, у выхода из УКГБ с Алиной. Он знал, как я работаю. Он знал, что я не стою на месте. И он знал, что Лихолетов — единственная живая нитка к каналу, которая у меня есть.

Значит, он ждал именно этого хода.

Трамвай прогремел навстречу, обдав машину волной холодного воздуха. Я смотрел на дорогу и думал об одном: если я это просчитал, Нечаев просчитал тоже. И тогда к тому моменту, когда я поднимусь по ступеням комитетского изолятора с постановлением в кармане, там меня будут ждать. Не как следователя.