Последняя песнь бабочки - Любенко Иван Иванович - Страница 6

Официант тут же подал меню.

– Сегодня у нас крем-суп из спаржи, затем жареная куропатка с яблоками и брусничным соусом и на десерт – клубничное парфе, – любезно объявил ресторанный лакей.

– Отлично, – кивнул учёный. – А из вин что посоветуете? К птице, пожалуй, что-нибудь красное, но не слишком тяжёлое.

Ардашев тут же включился в беседу.

– Если позволите, Альберт Карлович, я бы посоветовал божоле. Его лёгкость и фруктовый букет прекрасно дополнят вкус дичи, не перебивая нежности мяса. Или, если есть выбор, можно рискнуть с молодым бордо, но только если оно подано слегка охлаждённым.

Светило психиатрии и Вероника переглянулись многозначительным, одобрительным взглядом.

– Божоле, месье, – проговорил учёный, обращаясь к официанту, – бутылку. И пусть оно будет охлаждённым. И к десерту – мазагран.

Официант принял заказ и удалился.

– Простите, Альберт Карлович, а что такое мазагран? – поинтересовался Клим.

Ленц улыбнулся и откинулся на спинку стула, явно наслаждаясь возможностью блеснуть эрудицией.

– О, голубчик мой, это не просто напиток, это настоящий символ нашей эпохи! – с воодушевлением начал он. – Удивительно, что он прошёл мимо вашего внимания. Представьте себе: свежесваренный, обжигающе крепкий кофе, который выливают прямо на колотый лёд, добавляют немного чистой воды, ломтик лимона и… – профессор сделал многозначительную паузу, – добрую порцию превосходного коньяка. Подают его обычно в особых высоких бокалах из толстого стекла или фарфора, напоминающих кубки на ножке. Пьётся изумительно, освежает ум и бодрит неимоверно!

– Звучит весьма интригующе, – учтиво кивнул Клим. – Смесь льда, кипятка и благородного спиртного… Чья же это фантазия? Откуда столь экзотическое название?

– Из раскалённых песков Алжира. У этого зелья суровое, военное прошлое. Дело было зимой тысяча восемьсот сорокового года. Французы тогда устраивали колониальные экспедиции, покоряя дикие земли. И вот, представьте себе крошечную крепость в алжирском городе Мазагран. В ней заперты всего сто двадцать два бойца десятой роты Африканского батальона под командованием отважного капитана Лельевра. А вокруг стен – тысяча двести свирепых воинов местного халифа! Силы несоизмеримы, один к десяти!

– И они выстояли?

– Выдержали почти четыре дня непрерывной и жестокой осады! И не просто выдержали, а отбили цитадель, обратив врага в бегство, – торжественно провозгласил Ленц. – Вся Франция тогда гудела об этом подвиге. Но вместе с победными реляциями до парижских салонов дошла и легенда. Говорили, что истощённые солдаты поддерживали силы именно этим составом. Обычной воды не хватало, и они смешивали горячий кофе с холодной жидкостью, добавляя туда лимон и то горячительное, что удавалось найти в запасах. Вернувшись на родину, герои привезли этот рецепт с собой. Вскоре напиток вошёл в моду среди столичной публики и был назван в честь той самой героической обороны – мазагран.

– Выходит, мы сегодня будем пить за стойкость осаждённых?

– Именно так. За победу, выдержку и за несокрушимую крепость духа. Качества, которые нынче в большой цене.

Вскоре на столе возникли закуски – небольшие паштеты и тарелка свежих оливок. Затем принесли крем-суп из спаржи. Беседа за столом текла непринуждённо. Обсуждали погоду, красоту Ривьеры, новости из Петербурга, доходящие сюда с приличным опозданием.

– Вот, кстати, о новостях, – произнёс Альберт Карлович, отламывая вилкой кусочек паштета с трюфелями. – Совсем недавно, кажется, на прошлой неделе или чуть позднее, здесь произошла пренеприятнейшая история. Австрийскую баронессу нашли задушенной на одной из скамеек бульвара Карно. Может, слышали что-нибудь об этом?

Клим старался сохранить невозмутимое выражение лица, хотя внутри у него всё сжалось. Ему не следовало показывать слишком большой интерес к этой теме.

– Да, я читал об этом, – парировал он, осторожно пробуя суп. – Полиция считает это обычным ограблением. И, судя по всему, дело довольно загадочное.

– Вот именно! – подхватил профессор. – А ведь мы с ней здесь, в нашем отеле, совсем недавно за одним столом сиживали. Это было незадолго до её убийства. Баронесса оказалась приятной и весьма общительной дамой. И на балу у княгини Юрьевской мы вместе присутствовали. Помнится, она восхищалась игрой пианиста. Он, кстати, был весьма запоминающейся наружности. А потом, когда мы гуляли с дочерью в сквере Карно, мы видели её с каким-то господином. И нам показалось, что это был тот самый тапёр, хотя я не особенно уверен.

– Знаете ли, я увлёкся литературой. И мне весьма любопытны такие детали, как внешность персонажей. Когда вы сказали про весьма запоминающийся облик музыканта, что вы имели в виду?

Ленц удивлённо приподнял бровь.

– Вы занялись писательством? Ах, Клим Пантелеевич, это поистине прекрасно! Выходит, помимо склонностей к Востоку, вы нашли ещё одно весьма достойное занятие?

– Совершенно верно. Сочиняю, как сейчас модно выражаться, детектив. Ищу сюжеты, вдохновение. Ницца, как выясняется, весьма богата на них.

– Что ж, это гораздо полезнее, чем просто предаваться безделью, – по-доброму заметил учёный. – А Вероника у нас тонкий наблюдатель. Вот мы и дадим ей слово.

Девушка мгновение подумала, а затем произнесла:

– Он мне показался статным. И отложились в памяти его усы. Такие… завитые колечком, нафиксатуаренные. Знаете, как иногда подобных господ изображают на коробочках с мылом или на рекламных открытках. Очень выразительный облик.

– Действительно, – подтвердил Клим, сдерживая вспышку интереса. – Весьма характерная внешность.

Подоспела куропатка, благоухающая травами. Клим отрезал небольшой кусок, обмакнул его в брусничный соус и положил в рот, смакуя тонкое сочетание вкусов. Божоле прекрасно гармонировало с блюдом, подтверждая его верный выбор.

– Так вот, – продолжил Альберт Карлович, – после того бала баронесса несколько дней не показывалась за ужином. Мы было решили, что она покинула отель. А потом Вероника видела её несколько раз выходящей из гостиницы с этим же молодым пианистом. И надо же – её обнаружили мёртвой!

– А может, это совпадение? – пожал плечами Клим.

– Случайность? – Профессор покачал головой. – Знаете, Клим Пантелеевич, в таких делах совпадения лишь видимость. Чаще всего это звенья одной цепи. Мотив, как вы утверждаете, ограбление? Но странно, как-то…

Ардашев примирительно кивнул, расправляясь с дичью, и добавил:

– Если это грабёж, то зачем убивать? Удивляет и странное положение шёлковой петли… Словом, всё это наводит на размышления.

Вероника внимательно слушала, её большие серые глаза то и дело задерживались на Климе, словно пытались прочесть что-то между строк его ответов.

– Кстати, Альберт Карлович, вы упомянули княгиню Юрьевскую, – вновь начал Ардашев, пытаясь перевести беседу, чтобы не породить подозрения слишком явным интересом к покойной. – Я был наслышан об этой любовной истории Александра Второго и светлейшей княжны, тогда ещё Долгорукой, но трудно отличить правду от сплетен.

Ленц с улыбкой откликнулся на эту весьма щекотливую тему, с которой он, судя по всему, был неплохо знаком. Он промокнул салфеткой губы и принялся вещать:

– О, эта драма, Клим Пантелеевич, достойна пера романиста! Подлинная трагедия, развернувшаяся на фоне высшего света. Екатерина Долгорукая, или, как её ласково именовал император, Катя… Юная, свежая, с невероятными глазами. Она служила фрейлиной при дворе. Александр Николаевич полюбил её без памяти. Ему перевалило за сорок, а ей – едва семнадцать. Их роман стартовал в 1866 году. Целых четырнадцать лет они жили двойной жизнью. Император, будучи женатым, не мог открыто объявить свою любовь, но и прекратить отношения с Катей тоже не решался. Он поселил её в Зимнем дворце, буквально над своими покоями, что порождало, конечно, возмущение всего двора. Представьте, какие страсти кипели за теми стенами! Чада у них появлялись один за другим, незаконные, но горячо любимые отцом. Говорят, императрицу Марию Александровну раздражал их детский шум и беготня прямо над её спальней. Но она терпела и сносила позор измены. После кончины супруги в 1880 году государь, не выждав траура, сочетался браком с Екатериной. Он торопился, опасаясь, что смерть разъединит их, и даровал ей титул светлейшей княгини Юрьевской. Это был скандал грандиозных масштабов! Общество, двор, великие князья – все находились в ажитации. Да и ясно – морганатический союз – всегда вызов устоям! Но его чувство оказалось сильнее любых приличий. Он даже помышлял венчать её, сделать императрицей, но его убили. Народовольцы, бомба… И она осталась одна, светлейшая княгиня, со своими детьми, без любимого Сашеньки… Самодержец, как позже выяснилось, завещал ей процентные бумаги на сумму более трёх миллионов рублей. Она перебралась в Ниццу. Говорят, так и грустит по возлюбленному и ни с кем больше не желает связывать судьбу. Ей уже сорок восемь, она проживает здесь. Кроме приёмов, Екатерина Михайловна оказывает помощь многим русским, оказавшимся за границей в затруднительном положении, и даже присматривает за бродячими животными, организуя им своеобразные приюты.