Радиус хрупкости - Птицева Ольга - Страница 8

– И вот не жалко им столько денег мне таскать?

– Ты б не жаловалась, Рай, – улыбался папа. – Мы на эти деньжищи к морю поедем. А они поступят куда хотят.

– Так в школе ведь тому же самому учат, – объясняла мама, пряча деньги в конверт, а конверт – между книжками на полке. – Я теми же словами на уроке им талдычу, ни в какую. А сюда приходят, и сразу все им понятно, сразу все легко.

– Так потому что в школе ты им говоришь за так. Когда за так, тогда и не нужно. – Папа ставил чайник, раскладывал на блюде зефирные кругляшки с мягкой сердцевиной. – А если заплатил, то сразу и отношение другое. Ответственное!

– Ой, Вить, давай кофейку, – просила мама, усаживаясь в кресло под абажуром.

– Да какой кофеек на ночь глядя!..

– Какой-какой… Черный.

И папа вздыхал. Снимал чайник с плиты и шел за мельничкой. А мама оставалась сидеть под мягким светом вечерней лампы. И волосы у нее поблескивали. А под глазами собирались тревожные тени. Фрост понимал, что такого конкретного вечера могло и не быть. Были другие – множество одинаковых вечеров, которые сложились в его памяти в один. Чтобы можно было его вспоминать. Додумывать детали. Наделять родительские слова новым смыслом. Но главное точно было сказано. Все, что в школе дают бесплатно, надо брать так тщательно, будто ты заплатил. И это Фрост вынес бы в третий постулат претерпевания.

Если уж он обязан бóльшую часть дня торчать среди конченых тупиц, то пускай это принесет пользу будущему себе, который и не вспомнит, как тех придурков звали. Так что Фрост слушал, вникал и записывал. Повторял про себя услышанное, чтобы закрепить. И тут же применял на практике, чтобы новое осело не только в голове, но и в пальцах.

Угол падения равен углу отражения? Отлично, рассчитай показатель преломления, если одна из сред – вакуум. Холодная война началась с войны в Корее? Или с речи Черчилля в Фултоне? А в каком это году? А дальше что было? И есть ли в этом доказательства всеобщей эволюции? А если нет, то в чем они есть? Может быть, человек со всей его тупостью и жадностью – это только переходная форма? И даже здорово, если все перегрызутся, освобождая место новому, сильному и справедливому виду? Искусственному интеллекту, например. И выносливым андроидам. Нет, стоп. Это уже не школьная программа. И не программа вовсе.

Как только учитель начинал мямлить, повторяться или отходить в дебри недоказательной науки, основанной на его собственном жизненном опыте, Фрост переставал слушать. Кроме бесплатных знаний, в школе не было ничего стоящего потерянного времени. Вот как раз время Фроста стоило дорого. Дороже, чем мамины репетиторские часы.

– Морозов, ты там что? Телефон достал? – Марго даже приподнялась на стуле от негодования. – Я сказала, убрать все на контрольной!

Ее белесые ресницы двигались быстро и бесшумно, как лапки у гусеницы. Она всегда начинала быстро моргать, когда возмущалась. И отдирала пластинки лака от ногтей, когда злилась. Фрост положил телефон экраном вниз и выпрямился, вставая:

– Я уже передал листочек.

– Где? – Марго картинно похлопала по столу ладонями; кольцо на ее пальце звякнуло.

Фрост вышел из-за парты, наклонился. На полу валялась его контрольная. Точнее, то, что от нее осталось. Листок успели смять, развернуть и отпечатать на нем грязную подошву. Спины сидящих впереди не шелохнулись. Ни единого смешка. Ни одного сдавленного вдоха. Это давно перестало быть развлечением, скорее данностью. Укладом привычной рутины. Фрост сдает листок, листок переходит с учительского стола в руки сидящих за первой партой и тут же оказывается на полу. А теперь поднимай его и отряхивай, неси обратно, сдавай заново.

– Это что? – сморщилась Марго.

– Моя контрольная. – Получилось сипло: первые три урока Фрост провел в благословенном молчании. – Я уже все решил. И дополнительную задачку тоже.

– В таком виде? – Теперь морщился не только нос, но и лоб.

– Да.

И снова ни смешка. Если бы начали гоготать, стало бы легче. Понятнее стало бы. Но Фрост давно перестал пытаться их понять.

– В таком виде я твою промокашку не приму. – Марго отмахнулась. – Иди на место и переписывай.

Фрост развернулся и пошел. Ни одна голова не поднялась, чтобы посмотреть на его позор. Любой позор, ставший привычным, перестает быть позором. По длине подошвы на листке было ясно, что в этот раз постарался Почита. На той неделе работу Фроста топтали узкие ботинки с каблуком. А как-то на бланке срезового теста Фрост обнаружил прилепленную прокладку. Это уж точно был не Почита. Хотя кто его знает.

Фрост вернулся на место. Вырвал из тетрадки новый двойной листок. Вывел на нем дату, тему и условия первой задачи. До звонка оставалось минут пятнадцать, можно успеть, если не тупить с графиком движения тела по горизонтальной поверхности. Фрост повел плечом, собираясь с мыслями. Локоть коснулся чего-то мягкого и живого. Понадобилось одно звенящее мгновение, чтобы вспомнить, что теперь он сидит не один.

Казанцева смотрела на него, моргая чуть медленней, чем Марго, но достаточно быстро, чтобы выдать свой испуг. Можно было извиниться. Тычок получился весомым. Но перед глазами тут же вспыхнул старый дом и входная дверь, заедающая изнутри. Так что он просто отвернулся. Успев заметить мельком, что листок перед Казанцевой девственно-чист. Даже графика к первой задаче на нем не оказалось. Впрочем, отпечатка чужой подошвы тоже не было.

Свою работу Фрост сдал после звонка, дождавшись, пока остальные соберутся и вывалятся из класса. Марго равнодушно кивнула, укладывая его листок поверх остальных.

– Дрозд, задержись, – сказала она, глядя вглубь кабинета.

Уже в дверях Фрост оглянулся. Дрозд стоял у дальнего окна и гладил пыльный лист фикуса, стоявшего там с времен основания школы. А может, с появления письменности на Руси. Марго села за первую парту и выдвинула соседний стул, приглашая Дрозда к ней присоединиться. Но тот не шел. Фросту показалось, что его тонкие пальцы подрагивают. Или это он смахивал пыль с фикуса.

– Морозов, дверь закрой, – оборвала наблюдения Марго, и Фрост подчинился.

Он вышел из школы в районе пятнадцати. До начала конфы оставалось еще четыре часа. Достаточно, чтобы доехать домой, перекусить, наскоро набросать домашку и погрузиться в компьютерное кресло, как погружаются в горячую воду – чуть жжет, но чувствуешь себя в безопасности.

В чате гильдии прятались непрочитанные сообщения. Фрост пролистывал их – ряд серых буковок на экране с трещиной по правому краю. В конце прошлого года телефон выскочил из рук на лестнице и пролетел по ступеням вниз к ногам Афонина, и тот с удовольствием припечатал его ботинком. Это тебе не листочки с контрольными топтать, Вадик любил играть по-крупному. Еще летом Фрост заработал на новый телефон, но решил, что может и потерпеть, деньги с кошелька не выводить. Трещина почти не мешала, зато была наглядным напоминанием, зачем он так пыжится и не спит по ночам.

На крыльце Фрост сбился с шага. В лицо ему пахнуло осенью. Самой ранней, не морозной еще, даже не жухлой. Осенью, где сладко отцветают бархатцы. А паутинки медленно дрейфуют по воздуху, густому, как свежий мед. В такой осени хочется замедлиться, замереть даже. Дышать глубоко, жмуриться от солнца, уже не жгучего, еще не бумажного. Но какое тебе, Феденька, замедление, если до первой катки осталось четыре часа? Фрост засунул руки в карманы джинсов, подобрался и начал выполнять привычный маневр – пересечь школьный двор быстрым шагом, свернуть на остановку и нырнуть в нужный автобус. Порой, если на крыльце тусовались особо прилипчивые вурдалаки, Фрост садился в автобус, идущий совершенно другим маршрутом, выходил из него на следующей остановке и дожидался своего. Да, времени терялось прилично. Но нервы дороже.

Вурдалаков было не видать. Тусовались, наверное, в своем зассанном углу на школьном стадионе. Фрост поправил лямки рюкзака, пересек двор и оказался по другую сторону заборчика. Казалось бы, всего один шаг. Но дышать стало значительно легче. Фрост вдохнул поглубже, в носу засвербело. Чертовы паутинки не просто летали по воздуху, но и норовили забиться поглубже в дыхательные пути. Фрост потер нос рукавом, но не помогло. Он чихнул сдавленно и звонко, как слоненок из диснеевского мультика, были бы уши чуть пошире, то взлетел бы.