Флоренций и черная жемчужина - Бориз Йана - Страница 12

Она разразилась хриплым истерическим смехом:

– Не буду я ни о чем сожалеть! Я и без того уже сожалею, дальше некуда!

– И тем не менее… Вы не отдаете себе отчета в своих словах…

Против воли его тянула к ней могучая, необоримая сила. Сам велел прекратить, и сам же не имел воли отпустить… Не дурак ли? Хотя кто отвернется от постучавшей в дверь сказки? И все же…

– Да, именно так. Вы не ослышались. Сожалею о своей невинности более, нежели о скорой кончине!.. – дерзко выпалила она. – Или я вам неприятна, или вы не желаете моих объятий?

– Что вы, Господь с вами! Безусловно, желаю. Да и кто может не желать подобного! Однако вы явно спешите.

– Нет, я непростительно медлила. Выйди я замуж два года назад – все равно за кого! – у меня уже появилось бы дитя. Теперь же осталось только сожалеть…

– Но… ваша болезнь может оказаться вовсе не смертельной! Отчаяние ваше мне вполне понятно, и я сам готов рыдать вместе с вами, бесценная, бесподобная Алевтина Васильна, однако пристало ли терять голову?

– Увы, пристало. Потерять голову лучше, чем быть похороненной с несчастной головой. Так что: готовы вы или нет?

Она призывно распахнула и скинула наброшенный на плечи офицерский плащ, затем шаль, шагнула прямо в его сами собой раскрывшиеся руки. Антону ничего не оставалось, как осыпать поцелуями тонкие запястья, лицо, шею, ее всю. Он прижимал к груди трогательную, умопомрачительно прелестную обреченную деву, а она дрожащими пальцами расстегивала на нем мундир.

Их грех случился там же – в летнем павильоне над прудом. Тина оказалась в чем-то мягком и ускользающем, как надежда. Он плохо понимал, где ее тело, а где ткань – все одинаково струящееся и манкое. Она стонала и заходилась слезами вперемешку со смехом, он просто потерял голову и едва-едва не предложил бежать, чтобы обвенчаться тайком в какой-нибудь придорожной церкви. У нее светлым облаком распустились власы, у него от нежности сжалась грудь и с трудом пропускала внутрь короткие вздохи. Ее ноги светились белизной в продолжении лунного луча, его страсть распалялась раз за разом, никак не желала утомиться и заснуть.

Так они исполняли эту безумную ночь почти до петухов, а потом Алевтине все же удалось попасть на куличи. Никто не заметил, как горели ее щеки, потому что от печного жара раскраснелись все девки и бабы, даже сильные и загорелые, не то что бледная нездоровая барышня.

Что до Антона, он чувствовал себя тайным вестовым на передовой или полководцем после грандиозной победы. Если бы на следующее утро кто-нибудь удосужился спросить, отчего его взор сияет неприкрытым довольством, то мог бы и ненароком услышать правду, но никто не полюбопытствовал. Впрочем, домашние полагали, что их Антошке пристало радостное выражение по любому поводу. Через неделю любовники снова увиделись – на этот раз он попросту залез к ней в окно. Так и пошло. Главное – не приезжать на крикливом елизаровском скакуне, а брать неприметного рыжего или гнедого, чтобы погулял стреноженным по берегу, пока за кисейной занавеской творилась феерия. В мае прибыл Флоренций, в июне Алихан. Свидания с Тиной стали реже и оттого острее, сладострастнее. Антон окончательно выздоровел и в скором времени собирался вернуться в полк.

– Постой! – Листратов прервал его рассказ. – А чем именно страдает Алевтина Васильна?

– Чем? Я не спрашивал. Разве можно усомниться, когда человек сообщает, что смертельно болен и вскорости предстоит его отпевать?

Антон продолжил и повествовал еще не меньше часа. Он скупо описывал их свидания и весьма многоречиво свои сомнительные доводы в пользу спасения обреченной, умирающей. Это все Флоренций пропустил мимо ушей и уже заметно устал, когда речь зашла о последних событиях.

– И теперь она заявила, что ждет младенца, а мне все-таки надлежит посвататься.

– Вот так натюрморт! – вскричал художник, забыв о просьбе своего гостя сохранять его визит в тайне. – Что ж?.. Как оно?..

– Вот именно.

– А что же по поводу недуга?

– Недужит, но не ведает, когда придет старуха с косой. А до того времени надеется произвести на свет и оставить мне младенца.

– Уму непостижимо!

В мастерской на некоторое время повисла тягостная тишина. Мгла стала прозрачной, не смазывала силуэтов – наверное, заступила на караул луна. Хотелось отворить окно и подышать ночными ароматами, но тайна сей исповеди не допускала вольностей.

Жизнеописание самого Листратова, сиречь история чудесного появления в Полынном, заставляла его с неодобрением взирать на сюжеты с брошенными младенцами и умирающими родителями. В оных присутствовало что-то запрещенное.

Приятели долго помолчали об одном и том же, потом художник ответил на так и не прозвучавший вопрос Елизарова:

– Так что же теперь? Придется идти каяться к Семену Северинычу, а потом под венец.

Проговаривая это, он ждал вспыльчивости, необузданной риторики, но услышал нечто невообразимое:

– Не придется. Сегодня бедняжка Тина погибла, и меня в том обвинят со всеми надлежащими основаниями.

Антон начал бестолково вываливать все неприятности минувшего дня, Флоренций недоверчиво мычал, тер заросший щетиной подбородок и все порывался запалить-таки хоть единую маленькую свечечку.

На утомленное дневными хлопотами Полынное опустился долгожданный покой под ручку с животворной прохладой. Замолчали песенные девичьи голоса, утихомирились бессонные сторожа, уговорились обождать до рассвета дворовые псы. Верная ключница Степанида торкнулась в мастерскую, мол, не оставить ли на ночь пирожка или еще чего сдобненького, а если он отправится пожелать спокойной ночи барыне, заодно и снес бы травной настойки. Художник сначала ответил ей невразумительным отказом через дверь, но после решил обставить все честь по чести: запер Антона, пошел на кухню и набрал полное лукошко снеди, несообразно наврав про ночное вдохновение. Об оном не могло идти речи, потому как по темени не можно ни рисовать, ни ваять. Потом он зашел к Зизи с самой легкомысленной улыбкой и какой-то едва живой шуткой, поблагодарил невесть за какие услуги Михайлу Афанасьича Семушкина, который гостил тут на правах дальнего родственника, но все уже смекнули, что тот по душе хозяйке, а она – ему. После сих бесталанных фокусов для отвода глаз Флоренций снова спустился на кухню: он запамятовал присовокупить к закускам деревянные кружки и корчагу с квасом. Вообще-то с учетом нерядовых событий в жизни Елизарова, а может статься и всего уезда, не помешало бы запастись чем-нибудь покрепче. От приблудившейся удачной задумки пришлось отказаться не без сожаления: Степанида зорко пасла поставец с наливками. Вся экспедиция заняла не менее получаса, и он тихонько отворил внутреннюю дверь мастерской, когда Антон уже запаниковал и приготовился бежать через окно.

В мастерской наличествовало два входа – из дома и снаружи, с торца усадьбы. Первый никогда не запирался, потому что по сути это помещение не более чем левое крыло. Пожалуй, сегодняшним вечером случилось впервые опустить на нее засов. Уличная дверь в новеньком, с едва обсохшими откосами проеме, конечно же, запиралась, но больше от холода и скотины. Сейчас на ней тоже покоился основательный засов, однако Антон попеременно искал глазами во тьме то ее, то супротивную.

– А вдруг кто зайдет? – Он принял из рук Флоренция лукошко, нащупал две кружки и калач, под ними крутые яйца, редис, мешочек соли, жидкую связку вяленой плотвички.

– Пустое. Кому оно надо?

– А все же? Я бы не желал сделаться замеченным. – Гость повторно обшарил покрытое соломой дно лукошка и спросил со вздохом: – Более ничего? Есть охота – жуть!

– На кухне можно разжиться, однако ты не желаешь быть замеченным, – подначил его Листратов, передразнивая интонацию.

На маленьком столике затлела-таки свечечка, масляную плошку, с коей совершал вылазку, хозяин бережливо затушил. Неверное мерцание едва обозначило заготовки для будущих изваяний, в сумраке, как в воображении, они казались уже готовыми работами. Пока приятели закусывали, Антон продолжал поочередно кручиниться и оправдывать свою мужескую природу. Художник его не слушал, он пробовал представить картину трагедии, та же никак не желала складываться. Он тщательно собрал в ладонь яичную скорлупу, высыпал в плошку, где обычно держал деревянное масло, отряхнул руки и поинтересовался: