Казачонок 1861. Том 7 (СИ) - Насоновский Сергей - Страница 43

Еще Ванька коротко поведал про Кузьку, Дашка попросила, чтобы возвращался живой, невредимый и писал почаще.

— Вот, — сказал я, подняв голову. — Вроде складно выходит.

Ванька помялся рядом, а потом выдал:

— Гриша, а от меня добавь? Чтоб он мне кинжал привез с войны, маленький, но чтоб обязательно настоящий был.

— Вот я тебе сейчас привезу. Хворостиной по жопе, настоящей, — буркнул дед.

— Не надо тогда писать, — тут же пошел на попятную маленький проныра. — Обойдусь, Гриша. Как есть обойдусь.

И за столом опять поднялся смех.

Когда все наконец выговорились, я перечитал письмо вслух уже начисто. Вышло складно. А главное, тепло и по-нашему. Каждый сказал, что хотел, никого не обошли.

— Добре, — сказал дед, дослушав до конца. — Вот это уже письмо, а не бабий треп.

— Чего это треп сразу, — шепнула Машка, но так, чтобы слышал только я.

Я отложил перо и посыпал строчки песком, чтобы чернила быстрее схватились.

Потихоньку стол начал пустеть. Парней я отправил на тренировку без меня. Ванька утащил Машку глядеть на Кузьку. Даша ушла обратно к тесту. Дед сел в свое кресло возле бани и прикрыл глаза.

Со мной осталась одна Аленка.

Посидела молча, потом тихо спросила:

— А можно… еще пару слов?

— Конечно. Я и сам хотел предложить.

Она глядела чуть в сторону.

— Я сперва думала, чтобы ты дописал… что все у меня добре. Что… ну… — щеки у нее снова порозовели, — срок идет, и живот, может, скоро уже видно станет. Чтобы муж мой любимый не тревожился. И чтобы, коли Бог даст, к январю поспел домой хоть ненадолго.

Я покрутил перо в пальцах и помолчал.

— Не надо.

Она вскинула на меня глаза, и в них даже обида мелькнула.

— Почему?

— Потому что бумага штука ненадежная. Сегодня письмо у Аслана, а завтра у писаря или еще у кого. Сам он, может, по складам прочтет, а может, попросит кого. А нам зачем, чтобы про такое чужие люди языками чесали? Пущай до поры тайна останется в нашем доме. Аслан и так все поймет.

Аленка задумалась.

— А ведь верно, — сказала очень тихо. — Я про то и не подумала.

— Вот и я про то же. Тут не тайна великая и не государственный секрет. Просто дело семейное. И всем вокруг про него знать незачем.

Она грустно улыбнулась.

— Значит, не писать?

— Не писать. Я только оставлю, что ты здорова и все у тебя хорошо, и чтобы он не тужил шибко. Этого довольно, он поймет.

Она кивнула и едва заметно коснулась ладонью живота.

— Ну и добре. Пусть лучше живой воротится. А там уж и сам все увидит.

— Вот это правильно.

Я добавил в письмо еще пару строк от нее, перечитал вслух. Она кивнула.

— Спасибо тебе, Гриша.

— Брось, Аленушка, чай не чужие мы друг другу с тобой.

Она ушла в дом, а я посидел еще немного один. Наверное в письме я ошибок наделал, все-таки орфография сейчас не та, к которой я привык, хотя за последний год и начал к ней привыкать мал-помалу, но уж переписывать у писаря не хочу, авось и так поймут, а сам буду подтягивать знания свои. Потрогал самовар, тот все еще держал жар, плеснул себе чаю и взял последний кусок круглика с капустой. Видать, мне и оставили, а я сразу не приметил.

И тут меня словно торкнуло.

Я поднял глаза на деда, задремавшего в своем кресле. На Машку с Ванькой, что крутились возле Кузьки. На Аленку на крыльце. Оглядел весь наш двор.

И до того мне захотелось вот эту картину удержать в памяти, что прямо спасу не было.

Вот именно так, как есть. Деда в кресле. Аленку у самовара, Машку с нею рядом, растрепанную. Моих башибузуков за спиной, чтобы стояли важные, как взрослые, и изо всех сил прятали свои улыбки. Потом эти снимки можно было бы Аслану отправить. Пусть поглядит на своих. И нам дома в рамки повесить.

Чтобы не только лишь в памяти.

Память штука паскудная. Сегодня она каждую мелочь запоминает, до каждой складки на Аленкином переднике, до каждой морщинки на лбу деда. А пройдет год или два, и время ее размоет. Я это еще в прошлой жизни понял. Пока люди рядом, кажется, успеешь, поговоришь, насмотришься еще. А потом раз, а и нет близких рядом. Может просто далеко, а может уже и на погосте. Всяко бывает, жизнь уж так устроена.

Вот я и подумал: а какого, собственно, черта? На дворе ведь не каменный век. Светопись здесь уже не колдовство какое. Я еще там, в прошлой жизни, натыкался иногда на всякое по истории фотографии. Помню на чердаке случайно старых советских журналов откопал, и из любопытства стал копаться с большим интересом.

Там про старые ружья было интересно описано, про железные дороги, и вот про фотодело как раз тоже. Так вот, я запомнил, что еще в начале сороковых в Петербурге французы открыли первое дагерротипное ателье. Да и в Тифлисе, если не ошибаюсь, к концу пятидесятых с этим уже работали всерьез. Стало быть, и я могу к технологиям приобщиться.

Только после дагерротипов дело дальше к этому времени должно было уйти, кажись взялись за стеклянные пластины, мокроколлодионный способ. Мороки там, конечно, тоже будь здоров, но все равно технология посовременнее. Значит, нужен мне не старый дагерротипный ящик, а складная деревянная камера под стеклянные пластины. К ней химия всякая, а еще переносная темная палатка.

Непросто, конечно, но и не с нуля изобретать. Как-никак 1861 год, прогресс на месте не стоит, успевай следить да подхватывать.

А польза от этой затеи могла получиться очень даже нешуточная. Надо будет мне при случае потолковать о фотоделе с Андреем Павловичем Афанасьевым. Он человек умный и не чужд прогрессу, наверняка присоветует что-то дельное.

Глава 17

Поездка в Ставрополь

В Ставрополь мы ехали вшестером.

Поездку эту я подгадал так, чтобы приехать в город аккурат к Успению Богородицы. Не потому, что меня вдруг на богомолье потянуло. Просто все одно к одному сошлось, и грех было такой случай упускать.

Во-первых, Штерны уже успели обжиться в нашей школе и накатали такой список нужного, что Строев, глянув на него, сперва только за голову схватился. Грифельные доски, бумага, счеты, чернила, книги, таблицы и еще куча всякой мелочевки, без которой, по словам Карла Робертовича, а пуще его супруги Марии Петровны, учение начать можно, да только выйдет все через пень-колоду. В Волынской такого добра днем с огнем не сыщешь. Штерны дали мне адрес одного ставропольского купца, что, по их словам, снабжает едва ли не полгубернии этой самой учебной канцелярией. В Пятигорске кое-что взять можно было, но не все. А раз уж под такое дело Строев без лишних разговоров выправил мне бумаги, я и вовсе обрадовался: и школе польза, и свои дела в городе справлю.

Во-вторых, давно уже хотел показать Андрею Павловичу своих башибузуков. Письма о них я отправлял не раз, а вот вживую он мою сиротскую команду еще не видел. Отряд у нас пока невелик, но мы не за числом гонимся. Разговор с самого начала был другой: брать не всех подряд, а тех, из кого выйдет толк.

В-третьих, имелась у меня одна своя, маленькая и пока тайная надобность. Ни деду, ни Строеву, ни даже парням я о ней я не говорил. Речь о фотографии. Хотел через Афанасьева достать аппарат и все, что к нему положено. Сам не знаю, отчего меня на это так потянуло, но мысль засела крепко. Прям как у мальчишки: вынь да положь. И, если честно, из всех моих ставропольских затей эта была, наверное, для меня самой важной.

Имелось и в-четвертых, но этот повод я почти сразу отмел. Я про Литвинова, который божился вернуть мне шашку, изъятую для каких-то мутных следственных нужд. По расписке ее должны были отдать через месяц. Только сама та шашка была для меня не родовой, а просто хорошим, добротным клинком, вышедшим из-под рук нашего кузнеца. И я почти не сомневался, что без бодания тут не обойдется. А еще не факт, что Рубанский не пронюхал, что ему подсунули куклу вместо старинной шашки. Так что этот клубок змей я решил пока не ворошить, лучше не трогать, покуда не воняет.