Мастер архивов. Том 1 (СИ) - Волков Тим - Страница 38

— Прекрасно. Это правильный настрой. Работать. На благо Архива. Аркадий Фомич, — он повернулся к Лыткину, который вздрогнул, — я думаю, на сегодня вопросов к сотруднику Николаеву больше нет. Он может возвращаться к своим обязанностям.

Лыткин поспешно закивал.

— Да-да, конечно! Идите, Николаев, работайте. Молодец.

Я встал, кивнул обоим и вышел.

Кофейня называлась «Бумажный корабль». Небольшая, уютная, затерянная в одной из старинных улочек в центре города, подальше от серых громад правительственных кварталов. Внутри пахло кофе, свежей выпечкой и старыми книгами — некоторые полки действительно были уставлены потрёпанными томами. Играла тихая, джазовая музыка.

Сюда я и пригласил Катю.

Я пришёл раньше и уже успел освоиться, выбрав столик у окна. Катя чуть опоздала. Она пришла в простом, но отлично сидящем платье цвета морской волны. Волосы, собранные днём в строгий пучок, теперь были распущены по плечам.

— Прости, что опоздала, — улыбнулась она, подходя. — Начальник в последнюю минуту решил, что без отчёта о гербах XVIII века человечество не выживет до утра.

— Ничего страшного. Я и сам еле успел — работой загрузили, — ответил я, вставая и отодвигая для неё стул.

— Спасибо, вывел меня в такое заведение. На самом деле я уже сто лет нигде не была, кроме хранилищ! Я до сих пор в долгу перед тобой.

— Долг уже почти погашен, — кивнул я на столик, где стояли две чашки отличного на вид капучино. — Кофе, как и обещал. Не из автомата.

— Место прекрасное! — сказала Катя, оглядываясь.

— После тонн архивной пыли любое место кажется прекрасным!

Катя хихикнула.

— Это верно!

Официантка принесла нам меню. Катя, прищурившись, изучала его с серьёзностью учёного, расшифровывающего древний манускрипт. Потом, наконец, выбрала сырники. Я согласился.

Сырники, принесённые с пылу, с жару и кофе оказались действительно божественными.

Мы болтали ни о чём: о дурацких новых правилах в Архиве, о том, как Костя пытался внедрить «цветотерапию для повышения продуктивности» и чуть не довел Марию Николаевну до истерики, перекрасив ей клавиатуру в розовый цвет.

Мы хохотали, как два дурака, привлекая улыбки других посетителей. В эти минуты я не ощущал себя ни чужаком из другого мира, ни пешкой в игре могущественных сил, ни даже помощником архивариуса. Я был просто парнем, который смешит симпатичную девушку.

Я видел, как её взгляд меняется. Сначала это была просто благодарность и дружеское участие. Потянулась нить симпатии, общности. А потом, когда я принялся ей рассказывать о дурацкий приказах Лыткина, поймал её взгляд. Он стал мягче, теплее. Заметил, как она ловит каждое моё слово, как её губы растягиваются в улыбке ещё до того, как я договорю шутку, как она слегка наклоняется ко мне через стол.

— Знаешь, — сказала она, внезапно притихнув, когда смех стих. Она крутила ложку в пустой чашке. — Я уже это говорила. Скажу и сейчас. Ты… очень изменился.

— Может, просто раньше не было повода шутить? — попытался отшутиться я, но голос прозвучал как-то глубже.

— Может, — она улыбнулась, и эта улыбка была уже не просто дружеской. — Но мне нравится этот новый повод.

Мы заплатили по счёту, и я, движимый внезапным порывом, настоял, что плачу за двоих. Она не спорила, лишь покачала головой с улыбкой.

На улице уже смеркалось. Мы шли медленно, не в сторону метро, а просто так, растягивая момент.

— Спасибо, Алексей, — тихо сказала Катя, когда мы остановились у поворота к её дому. — Это было… волшебно. После всей этой архивной суеты.

— Это тебе спасибо, — ответил я искренне. — Ты не представляешь, как это было мне нужно.

Она постояла секунду, словно что-то взвешивая. Потом, стремительно, словно боясь передумать, встала на цыпочки и поцеловала меня в губы. Её губы были мягкими и тёплыми, а от запаха её духов, смешанного с ароматом кофе, у меня слегка закружилась голова.

— До завтра, — прошептала она, уже отступая. Её глаза сияли в свете фонаря. — И… думаю, нам стоит это повторить.

— Обязательно, — выдохнул я, и это было единственное, на что хватило ума.

И тут же отметил про себя это странное ощущение, давно забытое. Влюбленность? Вряд ли, но что-то такое, приятное, теплое. Что за черт? В прошлой жизни у меня было много девушек и я, казалось, уже привык к принципе «необязательным» отношениям. А тут… Смешно даже! Как студент какой-то, ей-богу! Постой, так я и есть вчерашний студент! В чье тело я попал? В молодое, еще не избалованное женским вниманием. Плюс к молодости — гормоны. Они тоже реагируют сейчас острее. Надо бы это иметь ввиду.

Она помахала рукой и скрылась в подъезде. Я ещё долго стоял на холодном ветру, прикасаясь пальцами к тому месту на щеке, где осталось её прикосновение. Впервые за долгое время внутри было не холодно и не страшно. Было тепло. И это тепло было самой опасной и самой желанной вещью во всём этом безумном мире.

Утро после встречи в кафе началось не с приятного послевкусия, а с тупого удара в виде семи новых папок на моём столе. Жёлтые листки-поручения от Лыткина пестрели пометками «СРОЧНО», «ВЕРНУТЬ ДО ОБЕДА», «ПЕРЕПРОВЕРИТЬ ВСЕ СВЯЗКИ».

Видимо, Аркадий Фомич, отойдя от шока после визита Бергера, решил вернуться к любимому занятию — вымещению злости на мне. Или это был тонкий намёк от Босха — держать голову опущенной и занятой.

Пришлось вгрызаться в работу с каменным лицом, механически проставляя штампы, сверяя инвентарные номера, переводя взгляд с пожелтевших бумаг на мерцающий экран. Руки двигались, а голова была пуста, будто заполнена той самой архивной пылью. Лишь изредка уголки губ сами собой тянулись вверх, когда всплывало воспоминание о её смехе, о тёплом прикосновении к щеке. Это был единственный источник тепла в ледяном, конвейерном утре.

«Гормоны, — сам себе сказал я. — Помни про гормоны молодого тела, в которое ты попал, и которые влияют на разум, порой его туманя».

К обеду я едва выполз из-под груды бумаг. Спина затекла, в глазах стояла рябь от цифр. Но внутри что-то настойчиво толкало меня не к кофемашине, а дальше по коридору — в отдел оцифровки. Просто проведать. Увидеть её. Обменяться парой слов, украсть ещё одну ее улыбку, чтобы продержаться до вечера.

Подойдя к знакомой стеклянной перегородке, я замедлил шаг. Катино рабочее место — обычно аккуратное, с чашкой для карандашей в виде совы и маленьким кактусом — было… пустым. Не просто свободным. С него было убрано всё. Монитор выключен, клавиатура и мышь аккуратно отодвинуты в сторону, стул задвинут под стол.

Лёгкая тревога, холодный комок, начал формироваться у меня под ложечкой. Переехал на другое рабочее место?

Я обернулся, ища кого-то знакомого. Взгляд упал на Костю, который с озабоченным видом копался в ящике у своего стола, вываливая оттуда груду разноцветных стикеров.

— Костя, — позвал я, подходя. — Ты Катю не видел?

Он вздрогнул, выронил пачку зелёных квадратиков и обернулся. Увидев меня, его лицо, обычно оживлённое любопытством, стало странно напряжённым.

— Лёх… — Он оглянулся по сторонам, понизил голос. — А ты что, не знаешь?

— Что не знаю?

Костя потёр переносицу, его взгляд убежал в сторону пустого стола Кати.

— Её… отстранили.

— Отстранили? От работы? Почему? — Мои вопросы посыпались один за другим.

— С утра пришли из отдела кадров с бумагой, потом начальник ее прибежал, весь красный… Забрали пропуск, сказали не появляться в отделе до особого распоряжения. Вроде от самого Босха поступило распоряжение, — Костя говорил шёпотом, почти не шевеля губами. — Мария Ивановна слышала, как они говорили с начальников… что-то про «грубейшее нарушение архивных протоколов», «несанкционированный доступ» и «угрозу безопасности фондов». Очень серьёзное что-то, Лёх. Очень.

Глава 16

Ярость внутри была слепой и от этого еще более бесполезной. Её нужно было остудить и превратить в лезвие. В оружие. Для начала — понять, что именно они нашли на Катю, в чём ее обвинили.