Изменить нельзя простить - Томченко Анна - Страница 11

– И нет, Ляль, – закончила я. – Мне не нужны такие знакомства.

– Но… – начала подруга, не дожевав тост.

– Но ты меня обяжешь, если сегодня мы не вернёмся к этой теме, потому что мне надо уехать. А перед этим собраться с мыслями.

Ляля понуро опустила голову и протянула Джему кусочек тоста, теперь без авокадо. Я допила свой чай и встала загружать посудомойку. Ляля вертелась рядом как лисица. Она явно хотела устроить масштабное что-нибудь.

– Ева, а может, вечером погуляем? Хочешь, я тебя со своим Марком познакомлю?

Кружка выскользнула у меня из рук и громко звякнула. Я подняла глаза на подругу.

– Это кто? Ещё один ухажёр?

У Ляли было воздыхателей как навоза за баней, поэтому одним больше, одним меньше…

– Нет, он просто друг. И он одинок. И он такой… надёжный…

Я отмахнулась. Это проще, чем объяснять, что мне внутри так больно, что хочется на шарфике удавиться. Поскольку я скупа на эмоции, всем, даже Ляле, кажется, что я не сильно переживаю, но каждое слово Андрея, каждый грязный намёк, который хоть раз звучал в нашем браке, теперь разъедали душу лучше соляной кислоты. Мне даже говорить об этом было больно, словно я нарушу данное давным-давно себе же слово.

После полудня я выбралась из дома. На улице уже жарило, и я печалью смотрела на количество бензина в баке. Кондиционер ещё поджирал. Но бросить машину и пересесть на общественный транспорт было бы порогом финансового отчаяния. У меня были сбережения. И, думаю, с новой работой скоро срастется. Плюс фирма должна выплатить мне небольшую сумму. Если все стабилизируется, скоро я съеду от Ляли.

Нет. Подруга у меня хорошая. Это я плохая. Мне физически тяжело сейчас находиться среди людей. Мне казалось, я как чудовище с гнилой душой сейчас отравляю окружение своей болью. А ещё совсем дурацкое желание – закрыться одной в темноте и тишине и выть. Возможно, мне так удалось бы заплакать…

Я выехала на проспект, и тут меня охватил мандраж.

Что я скажу?

А главное, вообще не делаю ли я ошибку? Может, меня на порог дома не пустят. Или хуже того, начнут во всем винить.

Закралась нехорошая мысль просто вернуться к Ляле и подать заявление на развод, но я резко свернула к развязке, что вела за город. Нельзя трусить. Я все смогу. И у меня было ровно полчаса, чтобы понять, как это я могу сделать. А потом сразу разрывать отношения с Андреем.

Люди от жары стали сонными и немного странными. Дважды я уворачивалась от столкновения. Девушка из машины позади вытянула руку в окно и махала проезжающей встречке. А я все сильнее паниковала. Потные ладони скользили по рулю, а внизу живота скручивался комок нервов.

Я тоже была странной.

Когда до нужного мне дома оставалось два перекрёстка, я притормозила у обочины и вышла из машины. Прошлась. Вернулась обратно и психанула.

Будь что будет.

Двухэтажный коттедж за кирпичным забором и фигурно обстриженные туи. Я медленно шла по мощёной тропинке и проворачивала фразы. Когда рука постучала по двери, в голове не было ничего путного.

– Ева, доченька, наконец-то ты объявилась!

– Привет, мам. Я… мам… – слова застряли в горле. – Мам, а мы с Андреем разводимся. Он с Соней моей…

– Я знаю… – ответила свекровь.

Глава 15

Мои губы затряслись.

Моя свекровь все знала.

Она знала, что Андрей изменял мне и…

И я как дура на дне рождения строила себе красивую картинку, уверяла, что не хочу расстраивать, но все это было лишним. Даже если бы я при всех заорала, что в курсе всего, что знаю все, это ничего бы не изменило.

Все в тот вечер были в курсе.

Одна я как блаженная пыталась сохранить иллюзию семьи, которой у меня никогда не было.

Кислая слюна скопилась во рту, и я оглянулась в панике, потому что это был первый признак тошноты. Меня воротило от всей моей жизни, от всей грязи и позора. Наверно, я чокнусь, если окажется, что и мой папа был осведомлён об интрижках Андрея.

Меня повело в сторону, и свекровь схватила меня за руку. Я попыталась дёрнуться назад, но голос остановил:

– Ева, девочка моя… Господи ты вся побледнела. Идём, заходи, сейчас я тебя накормлю, напою… Будешь ромашковый чай? – свекровь тянула меня в дом, а я только качала головой. Мне было страшно. Страшно услышать правду от неё.

В груди давило так сильно, что я с трудом могла сделать вдох. Из-за гула в ушах я не слышала, что мне говорила мать Андрея. Или это чайник шумел? Я просто смотрела, как свекровь открывала рот, что-то мне говорила, глаза ее были в поволоке слез, а нервные руки сминали фартук.

– Я не понимаю… – вяло сказала я, и мой голос разрушил ватную беззвучную стену.

– Так и я тебе о чем, доча, – свекровь не выдержала и утерлась кухонным полотенцем. Отвернулась от меня к плите и стала греметь крышками. – Покушаешь? Я пирожки напекла. Или хочешь, компот вишнёвый, твой любимый, вытащу…

Я просто кивала. Хотя кусок в горло не лез. Но я давилась пирожками, компотом под щебет матери Андрея.

– Я ведь не так его растила, Евушка… – снова слёзы и полотенце. У меня сердце сжималось, когда свекровь расстраивалась. Я сразу вспоминала маму, которая тяжело болела, и перед уходом ей все труднее становилось улыбаться. У меня отложилось, что любая печаль на лице всегда признак боли физической.

Я снова отпила из стакана компот и уточнила:

– Мам… а как ты поняла?

Свекровь взмахнула руками и замерла на полуслове. Потом присела напротив и призналась:

– Да никак я не поняла. Не вовремя приехала к вам, – свекровь придвинула ко мне графин с компотом и продолжила: – На Пасху ты ведь на работе была. Ещё поговорили, ты мне рассказала, что даже яйца не покрасила… Ну, я думаю, бедная моя… Растолкала отца, и поехали. Собрала полную сумку яйц, куличей, салаты в контейнеры. Ну как обычно. И думаю, ну раз все равно ты на работе, чего в дверь-то звонить. Вытащила свой ключ от вашей квартиры. Только зашла, даже до кухни не добралась, чтобы все сложить в холодильник, а мне навстречу Сонька в твоём халате… Ну тут я чуть не упала…

Свекровь снова протерла глаза и тяжело вздохнула.

– А я смотрю на Соньку и вообще не понимаю, что происходит. С чего бы ей без тебя в квартире ошиваться. Смотрю на неё, а она вся растрепанная, глаза блестят, румянец. У меня сердце как сжалось от одной мысли. А внутри успокаиваю себя, что, может, мне показалось, что может все не так… А следом Андрей из спальни выбегает и штаны застегивает, и давай кричать, что чего это я своими ключами открыла дверь. Я глазами хлопаю и не понимаю, как из моего доброго мальчика выросло это?

Свёкор пришёл на всхлипы и остановился на пороге, покачал головой, махнул рукой и снова ушёл. Я встала со своего места и приблизилась к свекрови. Обняла за плечи. Всхлипы стали сильнее.

– Я о него все яйца разбила. Швырнула в него сумкой с гостинцами. А он мне: «Мама, успокойся», а как уже успокоишься? Как?

Свекровь повернулась ко мне и обхватила за шею руками, прижала к себе так сильно, что я осталась стоять в неудобной позе, но отстраниться не могла. Просто гладила женщину, которая для меня стала матерью.

– И я ему говорю, что только пусть попробует все эти непотребства разводить. А эта лахудра стоит, глазами лупает и сказать ничего не может.

На Пасху, значит.

Значит, свекровь тоже не так давно в курсе всего.

– Но почему ты мне ничего не рассказывала? – я присела на корточки возле свекрови и смотрела в заплаканные глаза.

– А как тут рассказать? А этому своему ироду давай голову полоскать, что это все не по-божески, что предатель он и иуда. А он мне, это первый и последний раз. И Соньку выталкивает в коридор. Ох я его песочила. Я его материла, прости господи, на чем свет стоит. Я ему все высказала, какой он поросёнок. Ева старается. Без выходных работает, его обихаживает, а он привёл… И вот детей правильно бог не давал. Не с таким…

Свекровь уже кричала в голос, перемешивая слова и слёзы. Я не знала, что сказать. Она не виновата ни в чем.