Измена. Ты больше не моя (СИ) - Черничная Даша - Страница 17

Такой странный разговор. Будто мы самые близкие друзья. Как будто я могу рассказать ему все и знаю, что получу в ответ поддержку — и даже больше.

Хотя мы никто друг другу. Мы и видимся раз в пятилетку. При разговоре с Булатом нет внутреннего выбора: открываться или нет. Это происходит автоматически, очень органично.

С Мишей все иначе. Он вгрызается в подкорку, выпытывает, выясняет как сыщик.

Выныриваю из мыслей и поднимаю взгляд на Булата. Он смотрит на меня. Куда-то очень глубоко, будто видит больше, чем есть на поверхности. От этого внимания мне не по себе, я опускаю глаза.

— У меня есть конфеты. Хочешь?

Чтобы разорвать нить между нами, поднимаюсь со своего места и иду к шкафам, достаю большой пакет с конфетами, которые привез как-то Миша.

Несу его к столу, но пакет рвется, конфеты рассыпаются по полу.

— Вот черт, — становлюсь на колени и принимаюсь собирать их.

— Я помогу, — Булат тоже опускается на пол и начинает подавать мне конфеты со своей стороны.

Я не знаю, в какой момент все меняется. В какой миг мы оказываемся друг напротив друга. Близко. Так, что можно почувствовать чужое дыхание. Увидеть свое отражение в его глазах и даже понять, что оно красиво.

Огромные глаза, в которых шок, приоткрытый рот.

А потом он набрасывается на меня.

Это даже не поцелуй. Это война. С самим собой, со мной. С этим странным чувством, которое очень сложно понять.

Широкая ладонь Булата ложится мне на затылок и крепко фиксирует голову. Вторая рука до боли сжимает мою талию, вминая в широкую грудь. А губы… Господи, что он творит. Впивается в мой рот, кусает губы.

Сердце грохочет, как залповые ракеты, отсчитывая удары, превращая их в шум в ушах.

Я инстинктивно кладу руки на огромные плечи Булата, чтобы не упасть, запоздало понимая: я и не упала бы вовсе. Потому что держит он меня так, будто я вишу над пропастью.

И я определенно там. Парю где-то высоко над землей. Но вот какое дело — падение неизбежно.

Я вдыхаю незнакомый запах, по сути, чужого мужчины. Он проникает куда-то глубже. Под кожу, в кровь. Растекается по телу, забирает дыхание, заставляет голову кружиться.

Это очень болезненный поцелуй. В нем нет романтики, нежности и чувственности. В нем борьба, сила, нужда.

Звонок в дверь толкает меня туда, где мне и место. В пропасть.

Я давлю на плечи Булата в жалкой попытке остановить то, что происходит. Потому что все это неправильно. Так не должно быть. Я жена его друга. Да, наш с Мишей брак трещит по швам, и его распад лишь вопрос времени. Но. Так. Быть. Не. Должно.

— Булат! — выкрикиваю, едва получается вздохнуть.

Мужчина включается в реальность резко.

Замирает, осматривает меня. Разглядывает мои наверняка зацелованные губы. Медленно выдыхает, растерянно осматривая комнату, будто вспоминая, где он вообще находится.

Как под гипнозом снова тянется ко мне, словно он не напился, не насытился.

— Не смей! — пищу на грани истерики.

Булат приходит в себя, матерится, подрывается на ноги, выходит в коридор и закрывает дверь на кухню, отрезая меня от своих людей. Впускает парней, командует ими.

Слышу возню — видимо, Мишу пытаются поднять.

Сама быстро собираю конфеты, хватаю чашку Булата, к которой он практически не притронулся, выливаю кофе в раковину.

Уходи. Уходи. Уходи…

— Варя…

И вот тут я понимаю, что он впервые назвал меня коротким именем.

И его «Варя» звучит непозволительно правильно. Очень нежно, мягко. Я не знала, что он может так говорить.

Хватаюсь за края раковины, трусливо зажмуриваюсь.

— Уходи.

— Варя.

Он за моей спиной. Я чувствую его дыхание.

— Уходи. Пожалуйста, просто уходи.

Несколько секунд ничего не происходит, а потом закрывается входная дверь, и я снова остаюсь одна

Глава 23. Мужчина

Варвара

Мама умерла промозглым осенним днем.

Еще вчера было лето, было тепло и хорошо. А сегодня я бреду в больницу, пиная ногами желтые кленовые листья, которые ни в чем не виноваты.

Ни в том, что мама ушла. Ни в том, что теперь я осталась одна. Сиротой. Ни в том, что, кажется, я потеряла себя.

После поцелуя с Булатом прошла пара недель.

Он не давал знать о себе. Исчез, будто его и не было в моей крошечной квартире никогда.

Иногда, сидя в темноте и тишине квартиры, я вспоминаю наш поцелуй. И чем больше проходит времени, тем чаще я думаю о том, что он был плодом моего воображения.

Ну не мог целовать меня шеф моего будущего бывшего мужа.

Я видела его девушек. Длинноногие брюнетки с волосами до пояса. Рыжие кучерявые знойные красавицы. Мне до них как до луны. Я не вышла ни ростом, ни фигурой, ни волосами.

Я не прибедняюсь. Просто моя красота неприметная. Вся я обыкновенная, во мне нет изысканности или харизмы. Очередное симпатичное лицо в толпе, каких тысячи.

Миша приезжал несколько раз. Я аккуратно попыталась узнать у него, как обстановка на работе. Миша отмахивался, говорил что-то в духе того, что у Булата работы выше крыши, и все в этом роде.

Естественно, Булат не рассказал ничего моему мужу, и за это я благодарна ему.

Привычно захожу в онкоцентр. Теперь уже в последний раз. Из палаты забираю мамины вещи, которые были с ней в последние месяцы. Аккуратно укладываю икону, заворачивая ее в одежду, чтобы не разбилось стекло.

В палату заходит лечащий врач мамы, рассказывает мне, как это произошло, сухими медицинскими терминами, до которых мне больше нет никакого дела.

— Тело в морге?

— Да. Завтра можете забрать.

— Спасибо.

Иду пешком в сторону дома. Небо затянуто серой дымкой, накрапывает дождь. Температура не радует.

Забегаю под козырек остановки и сажусь на лавочку. Тупо смотрю перед собой. Проезжают машины. Люди снуют туда-сюда. Стоят, сидят, ждут. Потом забираются в автобусы и троллейбусы и уезжают. На их место приходят новые.

Машины окатывают тротуары дождевой водой. Люди ругаются, машут кулаками.

У бабульки ветром вывернуло зонт, и она, вместо того чтобы завернуть его обратно, просто бьет им по фонарному столбу.

Темнеет.

Надо ехать домой.

Надо. Но я просто сижу. Перед остановкой останавливается машина. Из нее выходит мужчина и открывает зонт, чтобы дождь не замочил его дорогой пиджак.

Он подходит ко мне, протягивает руку и говорит:

— Пойдем со мной.

Я вкладываю свою ледяную замерзшую ладонь в его горячую, шершавую, даже грубую, и поднимаюсь.

Мужчина прижимает меня к себе, чтобы капли не попали на меня, и подводит к автомобилю. Открывает дверь, сажает внутрь, пристегивает. Вытаскивает из держателя стакан и обжимает его моими пальцами, командует:

— Пей.

И я пью. Чай с мятой и лимоном. Очень яркий, по-летнему вкусный и абсолютно диссонирующий с сегодняшним днем, который забрал мою маму.

Мужчина садится на водительское место, выруливает на проспект.

Едет непривычно медленно, неспешно, и я успеваю пригреться в комфортном салоне, даже прикрываю глаза. Мне тепло и обманчиво хорошо.

Мне кажется, что он проезжает по улицам города по несколько раз. А может, мне это только представляется. Я не против. Я не хочу сейчас домой. Не смогу быть одна.

Не сегодня.

Потом — завтра, послезавтра, через неделю и месяц — да. А вот сегодня нет.

На перекрестках из-под опущенных век я поглядываю на блики, которые появляются на мокром стекле автомобиля, рисуя в голове причудливые силуэты деревьев и облаков.

Плакать не хочется. Я выплакала все давно. В день, когда маме поставили диагноз. После первой операции. После первого сеанса химиотерапии. После того, как она впала в кому.

А сейчас зачем реветь?

Все, отмучилась. Теперь она в лучшем мире. Упокой Господь ее душу.

Машина останавливается, а я не двигаюсь с места, все разглядываю кляксы из дождевых капель.

Мужчина открывает дверь с моей стороны и поднимает меня на руки. Я утыкаюсь носом ему в шею и закрываю глаза. Тепло. Хорошо. Спокойно.