Наблюдатели - Сейменски Дарья - Страница 10

А ещё мёртвые – это тишина. Та самая тишина, что звенит в ушах громче любого взрыва и в которой так отчётливо слышны собственные, не всегда приглядные, мысли. В Арлюминере гибель сенсетива – дело относительно обыденное. И в этом не было криминала: кто-то не справился с накопителем, кто-то вовремя не принял транквилизатор, кто-то материализовал собственный кошмар… В начале карьеры, ведомый юношеским максимализмом, он ещё пытался выяснить причины – искал взаимосвязи, но находил только сухие факты смертей. Местные шептались о «проклятии архонтов», и, в сущности, это могло быть верно, ведь умирали в основном они. Но если в Арлюминере – стране фантазий и кошмаров – внезапная смерть могла сойти за обыденность, то за границей это было событием исключительным. Значит, попадало под юрисдикцию минимум Палаты правления и, как бы ему ни хотелось, в случае со Смотринами – его лично.

Флайер Николаса, угольно-чёрный бесшумный скат, скользил над спящим Меркаторием. Город в предрассветной дымке походил на брошенную деталь гигантского механизма – холодную, инертную, усыпанную окаменевшими искрами фонарей. По бокам проплывали шпили и стеклянные громады небоскрёбов; внизу тянулись бетонные дороги и кварталы, похожие на стружку, снятую с поверхности мира. А на горизонте, там, где ночь начинала размываться грязно-лиловым сиянием, поблёскивали проклятые зеркала Саргума. Они впитывали утренний свет, отдавая его обратно тусклым, больным свечением, словно поверхность гигантского, покрытого струпьями существа. Павервольт скривил губы. Великие защитные сооружения, хранители безопасности. Для кого-то – щит, для кого-то – клетка. Здесь, в Проценториуме, зеркала делили сушу на покинутые земли, а море – на нейтральные воды пролива. В детстве, до того, как стать архонтом, Николас часто выходил в море на дряхленькой «Джо» – яхте, которую они с другом вытащили из руин старого мира и потихоньку восстановили. Когда же он переехал в Арлюминер, море для него закончилось: это была единственная страна в мире, заключённая в зеркальное кольцо и не имевшая выхода к воде. Никто толком не понимал, как вообще смогло сохраниться поселение, отрезанное от мира больше полувека, и при этом преумножить знания и технологии, доставшиеся после Великой катастрофы. Многие говорили, что всё благодаря единственному уцелевшему кардиолиту, но в этом была доля скепсиса – одного источника од-энергии мало для выживания человечества. Так или иначе, население выжило и основало Арлюминер со столицей Атриумом Конкордии. Страну, которая стала чтить энергию и кровь больше, чем жизнь тех, кто к ним не принадлежал.

– Подлетаем, сэр, – прервал череду воспоминаний пилот.

Николас лишь коротко кивнул. Он провёл ладонью по лицу, ощущая шершавую кожу и впадины под глазами. Без завтрака. Раздражение копилось в нём, как статическое электричество, готовое разрядиться в первого, кто посмотрит не так. Он до последнего надеялся, что авось пронесёт, что тела, для опознания которых его вызвали, окажутся кем угодно – заблудившимися туристами, неудачливыми контрабандистами, – только не ими. Не послами. Но надежда эта была по-детски ироничной. Он прекрасно знал: по меньшей мере двое послов Арлюминера, покинувших его границы, бесследно исчезли. И несколько кандидатов тоже канули в воду. Хотя с кандидатами всё сложнее – могли и не доехать, загулять, передумать. Но послы… Послы обязаны были выйти на связь. Во-первых, для граждан Арлюминера нет ничего важнее долга семьи. Во-вторых, передвижение арлюминерцев без соответствующего предписания сурово карается. Мало кто из архонтов готов пожертвовать безбедной жизнью и силой ради призрачной свободы. Поэтому вариант «бегства» Николас даже не рассматривал.

Флайер с мягким шипением приземлился на залитой асфальтом площадке перед зданием из серого, голого бетона – главным моргом Меркатории. Над входом в грубый фасад была впечатана гигантская барельефная тень: скелет, обвитый змеями посоха Асклепия. Эмблема. Предупреждение. Memento mori для целого города. Территория была оцеплена. Блестящие на утреннем холоде шлемы стражей, тусклый блеск оградительных лент. Служащих, к его удовлетворению, убрали. Ещё не хватало, чтобы какая-нибудь газетная крыса пронюхала и разнесла весть о найденных телах.

Дверь отъехала, и в салон ворвался влажный, промозглый воздух, пахнущий ранним утром. Павервольт вышел, запахнув плащ. Его уже ждали.

– Николас Валерьянович, – молодой человек с открытым, слегка простоватым лицом и умными, быстро бегающими глазами сделал короткий, почти армейский кивок. Лев Векселеров. Его тень, его правая рука. Человек, которому он когда-то, в горниле валдарионской революции, вернул не только жизнь, но и само право дышать. С тех пор преданность Льва была слепой, почти собачьей, что временами раздражало, но чаще вызывало щемящее чувство где-то глубоко под рёбрами.

– Докладывай, – бросил Павервольт, направляясь к входу. Кожаные туфли гулко отстукивали по асфальту.

Лев засеменил рядом, доставая планшет.

– Ситуация по заменам, Николас Валерьянович. Как вы и распорядились, к кандидату Лили Стимс направлен Максим Озерской. К кандидату Рейнольдсу Никсону – соответственно мисс Сол, она замещает Ару Зоэрвал.

Знакомое имя заставило его резко остановиться.

В памяти всплыло бледное, упрямое лицо девушки на границе, её плечи, напряжённые под взглядом стражников. Серые глаза, серые волосы средней длины, мешковатая одежда, коренастая фигура – смотреть-то не на что. Серая моль. На границе Николас даже поймал себя на мысли, что не может запомнить, как она выглядит: казалось, стоит моргнуть – и образ в сознании рассеивался. Это заставляло вглядываться в каждую черту, каждую деталь её одежды. Он помнил усилия, которых ему это стоило.

Николас сам, раздражённый чередой исчезновений, вписал её имя в резерв на подмену, машинально, почти не глядя, и благополучно забыл.

– Сол… – протянул он, и уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. – Ну, Маргарет будет счастлива. Её тонкая натура просто не выдержит такого визита. Представляю, как она щурится, разглядывая эту… серую пыльцу из архива.

– Маргарет? – переспросил Лев, его лицо выразило искреннее непонимание. Николас с удивлением понял, что эту часть своей биографии помощнику он до сих пор не рассказывал.

– Никсон. Вдова моего покойного друга Алана, – пояснил Павервольт, снова трогаясь с места. – Иногда присматриваю за ней и за её сыном. Кандидатом. По которому, между нами, ремень давно плачет. Избалованный щенок с завышенной самооценкой и амбициями, превышающими способности.

Они прошли несколько метров по безликому коридору, и шаги эхом отдавались от голых стен. Павервольт молчал, и молчание становилось напряжённым, тяжёлым.

– Это странно, – тихо, скорее для себя, повторил он.

Лев моментально среагировал:

– Что именно, Николас Валерьянович?

– Ты знаешь, кто такой Карл Розенберг?

– Обижаете, я же из Валдариона… Карл Всеволодович был настоящей звездой. Я помню, его фамильный герб даже на юбилейных банкнотах напечатали после того, как он одержал победу под Змеиным курганом и вернул больше трёхсот человек с той стороны…

– Да… Этот инцидент дал ему билет в благополучную жизнь – переезд в Арлюминер, сохранение титула под защитой Палаты. Старый хитрый лис… – Павервольт задумался. – Я только одного не могу понять. У него был доступ к лучшим умам Арлюминера, к потомственным семьям с безупречной родословной. Он мог выбрать кого угодно в протеже. А взял… её. Почему?

Лев пожал плечами.

– Не знаю, Николас Валерьянович. Нужно навести справки? Может, у неё какие-то скрытые таланты? Или… родство?

Павервольт махнул рукой, словно отмахиваясь от мухи.

– Нет, не надо. Не трать время. Так, пустой интерес. Просто… не сходится пазл. Розенберг – человек, чья личная сила и интеллект всегда вызывали уважение. Он не из тех, кто берёт под крыло первого встречного недоучку. Должно быть что-то. Что-то, что не видно с первого взгляда.

Он снова представил её лицо. Это было на удивление сложно. Обычное. Серьёзное. Испуганное, но не сломленное. В глазах – не заискивание, а упрямая, почти звериная готовность выстоять. Будто за этой невзрачностью скрывалась стальная пружина, сжатая до предела.