Леонид. Время испытаний (СИ) - Коллингвуд Виктор - Страница 15

— Господин Ежов. Полиция нравов. Мы вынуждены задержать вас по подозрению в аморальном поведении, применении насилия к местной гражданке и… возможном шпионаже.

Весь хмель, всё раздутое величие слетели с Николая Ивановича в одну секунду. Ноги его подкосились, и он грузно осел на край кровати.

— Вы… вы не имеете права, — прохрипел он побелевшими губами. — Я член ЦК! Я советский дипломат…

— У вас нет дипломатического иммунитета, вы находитесь здесь на лечении, — спокойно парировал человек, говорящий по-русски. Он кивнул на фотографа. — Завтра утром эти снимки, показания фройляйн и официальная нота будут переданы в советское полпредство. И в газеты. Вы знаете, как в вашей стране относятся к подобным… буржуазным разложениям?

Ежов знал. О, он знал это лучше кого бы то ни было!Для сталинского функционера это был не просто конец карьеры. Это был позор, исключение из партии, вполне возможно, подвалы Лубянки и, не исключено, в конечном итоге, — Соловки. Перед глазами поплыли черные круги. От титана не осталось и следа — на кровати сидела загнанная, дрожащая мышь.

— Впрочем, — голос инспектора смягчился, в нем прорезались деловые нотки. — Мы не заинтересованы в международном скандале. Австрийская сторона готова закрыть глаза на этот прискорбный инцидент. Все останется в этом номере, если…

Ежов поднял на него воспаленные, полные животного ужаса и надежды глаза.

— Что… что вам нужно?

Человек в пальто достал из внутреннего кармана сложенный вдвое лист плотной бумаги с отпечатанным немецким текстом и изящную перьевую ручку. Положил их на столик, рядом с недопитым коньяком.

— Сущая формальность. Обязательство о негласном дружеском сотрудничестве. Просто ваша подпись, Николай Иванович.

Рука Ежова, когда он потянулся к ручке, дрожала так сильно, что перо царапнуло бумагу, оставив неровную кляксу. Но он подписал. Страх перед Хозяином был сильнее любой гордости.

Инспектор аккуратно забрал лист, кивнул своим людям, и они бесшумно растворились в коридоре, оставив Ежова одного в роскошном, ставшем вдруг таким тесным номере.

Несколько дней спустя. Москва. Кабинет Агранова.

Яков Саулович сидел за своим столом, всё так же идеально выбритый и невозмутимый. Когда я вошел, он молча, кончиками пальцев, пододвинул ко мне плотный конверт.

Открыв клапан, я вытащил содержимое. Несколько очень четких, профессиональных фотографий. Растерянное, полуголое, жалкое существо, в котором едва угадывался грозный партийный функционер. А следом — фотокопия бланка с размашистой, нервной подписью.

Что же. Агентура ИНО НКВД в Австрии сработала как часы. Капкан захлопнулся намертво.

— Все оказалось проще простого, — негромко заметил Агранов, закуривая папиросу. — Он сломался за три минуты.

С чувством несказанного облегчения и убрал документы обратно в конверт и заклеил его. Все. Копец котенку. Ну, то есть ежонку.

— Передайте это Поскребышеву, Яков Саулович. Лично в руки. И скажите, что это материалы перехвата иностранной почты. Хозяин должен увидеть это сегодня же вечером. До того, как поезд из Вены пересечет нашу границу. А я постараюсь быть в Кремле во время первого визита товарища Ежова к товарищу Сталину. Расскажу, как все прошло. В красках!

Глава 5

Результаты венской операции не заставили себя ждать. Когда курьер Агранова доставил плотный пакет с сургучными печатями, я немедленно поспешил в Кремль.

В кабинете Сталина пахло хорошим табаком и полированным деревом. За окнами серело московское небо, а здесь, в царстве зеленого сукна и массивных книжных шкафов, вершилась настоящая политика. Иосиф Виссарионович долго, в тягостном молчании разглядывал глянцевые фотографии растерянного, полуголого функционера. Затем перевел тяжелый взгляд на фотокопию расписки.

— По линии НКВД и со стороны разведки Коминтерна поступил вот такой вот сигнал. — пояснил я. — А поскольку Николай Иванович рассматривался на высший пост в органах безопасности, и я счел необходимым уведомить ЦК.

Изучая документы, Сталин хмурился все больше и больше.

— Помните, Иосиф Виссарионович, мою поездку в Чикаго? — продолжал я. — Американцы точно так же подослали ко мне в номер горничную-польку. И что я сделал? Я вышвырнул ее и в ту же ночь доложил руководству делегации о попытке шантажа. Это нормальная реакция большевика. А что сделал товарищ Ежов? Он сломался за три минуты и подписал согласие работать на иностранную разведку. Как такому человеку можно доверить Лубянку?

Сталин долго смотрел на ровные ряды энциклопедий за стеклом. Гнев в его глазах медленно сменился холодным, расчетливым прищуром.

— Хорошо, — наконец глухо произнес он. — Посмотрим, что он скажет сам. Завтра утром приходит его экспресс.

Ежова не стали брать на перроне Белорусского вокзала. Ему дали доехать до квартиры, принять ванну с дороги, переодеться в свежий френч, а к обеду вызвали в Кремль.

На следующий день я присутствовал при этом разговоре, безмолвной тенью сидя в углу кабинета. Николай Иванович вошел упругим, бодрым шагом. Всем своим видом он излучал неисчерпаемую энергию и готовность немедленно броситься в бой с врагами партии. Он четко отрапортовал о возвращении и о том, что готов приступить к работе.

— Хорошо выглядите, Николай Иванович, — мягко, с легким грузинским акцентом произнес Сталин, неспешно прохаживаясь вдоль длинного стола. — Отдохнули. Европа… Красиво там, наверное. Инцидентов не было? Австрийская полиция, разведка… не беспокоили нашего товарища?

Сталин дал ему шанс. Тот самый спасательный круг. Если бы Ежов сейчас побледнел, опустил голову и выпалил: «Товарищ Сталин, я виноват, я проявил слабость и попал в грязную ловушку Абвера, но я никого не предал и готов искупить кровью!», — всё пошло бы иначе. Сталин простил бы его. Ему нужны были верные, пусть и оступившиеся люди, обязанные ему всем.

Но Ежов был трусом. Он, видно, решил, что австрийцы сдержали слово, и скандал остался навсегда похоронен в венском отеле. Его бегающие глазки на мгновение замерли, кадык нервно дернулся, но голос он постарался сделать твердым: — Никак нет, товарищ Сталин. Всё прошло исключительно спокойно. Никаких провокаций. Враг не дремлет, но мы тоже бдительность не теряем!

Сталин остановился. Лицо его окаменело, превратившись в безжизненную маску. В этой тишине было слышно, как где-то далеко на улице гудят клаксоны автомашин. Затем произошло нечто неслыханное, невероятное. Быстро переложив дымящую трубку в левую руку, Иосиф Виссарионович молча подошел и, коротко замахнувшись, влепил Ежову оплеуху. Тщедушный Николай Иванович пошатнулся, голова его дернулась в сторону. В наступившем молчании Сталин порывисто прошел к столу, сгреб венские фотографии вместе с фотографией расписки и веером бросил их на зеленое сукно прямо перед Ежовым.

Николай Иванович опустил взгляд. И в этот момент его словно выключили из сети.

Психологические качели рухнули в пропасть с такой скоростью, что на это было жалко смотреть. Ноги Ежова подкосились. Он судорожно вцепился короткими пальцами в спинку стула, чтобы не упасть. От былой бравады «железного чекиста» не осталось и следа. Лицо пошло некрасивыми красными пятнами, нижняя губа мелко-мелко задрожала.

— Иосиф Виссарионович… — жалко прохрипел он. — Это… это ошибка… Я…

— Ошибка? — Сталин брезгливо ткнул мундштуком трубки в глянцевый снимок. — Вот это — ошибка?

Ежов вдруг всхлипнул. Из его глаз брызнули настоящие, неприкрытые слезы животной паники.

— Товарищ Сталин! Это провокация! Они угрожали! — он уже не говорил, он буквально лепетал, размазывая слезы по щекам. — Я думал их перехитрить! Подписал бумажку, чтобы вырваться, чтобы приехать и сразу доложить вам! Клянусь! Я верный ленинец, товарищ Сталин! Простите, Иосиф Виссарионович!

Это было отвратительное зрелище. Взрослый, наделенный огромной властью функционер скулил, как побитая собака, путаясь в собственной жалкой лжи. Сталин смотрел на него сверху вниз с таким уничтожающим презрением, словно перед ним на ковре извивался раздавленный червь.