Леонид. Время испытаний (СИ) - Коллингвуд Виктор - Страница 4

Мирная жизнь. Спокойная, ничего не подозревающая Москва. Люди гуляют, едят мороженое, ходят на танцы и в кино. А здесь, на столе, в железной коробке лежит бомба, способная разнести нашу политическую систему в щепки.

Меня знобило. Не от страха — от понимания масштаба того, что мы затеяли.

«Стоп, „Леня“, — одернул я сам себя. — Только без паники. Ты знал, на что шел. Но продумал ли ты последствия? Политические интриги — это тебе не техника. В конструировании, внося какие-то изменения в прототип, можно рассчитывать на предсказуемые последствия. А здесь…. Здесь результат может быть прямо противоположен ожидаемому!»

На память пришло недавнее убийство канцлера Дольфуса. Нацистские путчисты просто вошли в канцелярию и пустили пулю в горло главе государства. А потом еще и требовали от него чего-то там подписать. Возможно ли такое у нас? Запросто! И Сталин наверняка держит этот пример в голове. Он и так подозрителен, а если я сейчас вывалю ему на стол доказательства того, что его обложили красными флажками, что заговор созрел в самом сердце НКВД… Не сорвет ли у него резьбу? Не устроит ли он тридцать седьмой год прямо завтра, с перепугу начав стрелять во все тени подряд?

И еще одно. Ежов. Сейчас он в Вене, лечит нервы и печень сельтерскими водами. Если Ягода рухнет завтра, то по аппаратной логике именно Ежов — куратор органов от ЦК — должен занять его место. Не расчищу ли я своими руками дорогу «Кровавому карлику»? Этот тип многократно хуже Ягоды. Он такого наворотит — фармацевт Генрих Ягода в сравнении с ним покажется безобиднейшим зайкой-поскакайкой.

Но и останавливаться на полпути тоже нельзя. Слишком глубоко я влез в это дело. Либо я рассказываю про заговор сейчас, товарищу Сталину, в его кабинете, либо — несколько позже, в камере, следователю НКВД.

«Ладно, — решил я, глядя на то, как техник опечатывает кофр сургучом. — Ежов — это проблема завтрашнего дня. Надо держать ее в уме, но сначала надо выжить, выутавшись из текущих неприятностей. Придется идти к Сталину. И тут главное — подача. Это не должно выглядеть как идеологический заговор всей партии или, скажем, „Ленинской гвардии“. Это должно выглядеть как бунт зарвавшихся жандармов — группы властолюбцев и ренегатов, предавших Хозяина. Только так мы избежим большой чистки».

Техник, наконец, собрал аппаратуру и вышел.

— Ян Карлович, — произнес я, — допустим, мы убедили Хозяина. Допустим, он поверил пленке. А дальше?

Берзин поднял на меня тяжелый взгляд.

— Что «дальше», Леонид Ильич?

— Кто наденет наручники на Ягоду? — я кивнул на окно. — Лубянка — это крепость. У них дивизия Дзержинского в Балашихе. У них полк охраны Кремля. Да что там — каждый постовой на углу — свой человек. Если мы просто придем с бумажкой об аресте, нас пристрелят в приемной.

Берзин криво усмехнулся, снял очки и начал протирать их платком.

— Вы зрите в корень. Но тут я, к сожалению, не помощник. У Разведупра нет штыков. Мы — мозг армии, ее глаза и уши, но не кулак. У меня в подчинении шифровальщики, аналитики, нелегалы. Но у меня нет ни танковых батальонов, ни пехотных полков. Если я сунусь на Лубянку с одними наганами, Ягода объявит меня немецким шпионом и мятежником раньше, чем я успею открыть рот.

— Значит, — армия, — утвердительно сказал я. — Нужен Ворошилов.

— Климент Ефремович… — Берзин вздохнул, водружая очки обратно на нос. — Он сможет поднять гарнизон. Но только по личному, письменному приказу Сталина. Без приказа он и пальцем не пошевелит — боится обвинений в бонапартизме. Но даже если Ворошилов выведет танки… Танк хорош на площади, чтобы защищать правительственные здания или блокировать казармы ОДОНа. Но танк не въедет в коридоры Кремля или Лубянки.

— Нам нужны еще и те, кто сможет работать внутри, — я подошел к столу. — Надежные люди, готовые на все, способные действовать в самых экстремальных условиях. Те, кто сможет тихо снять охрану в приемной, пока Ягода ничего не понял. У вас есть такие люди?

Берзин помолчал, разглядывая свои руки, потом медленно кивнул.

— Есть. Четвертое управление сейчас курирует создание спецгрупп для действий в тылу врага. Диверсанты. Ими командует Илья Старинов. Базируются в Кусково.

— Старинов? — я вспомнил эту фамилию. В моем времени он был легендой, «дедушкой спецназа ГРУ».

— Да. Мы учим их на совесть. Они умеют взрывать мосты и склады, вскрывать сейфы, снимать часового без шума, незаметно проникать на охраняемые объекты, зачищать здания. Их мало — человек сорок. Но в узком коридоре один такой боец стоит взвода.

— Годится, — быстро сказал я. — Где они сейчас?

— В Кусково. На полигоне.

— Вызывайте, — я посмотрел на часы. — Пусть грузятся в машины. Крытые тенты, никаких знаков различия. Пусть едут в центр и встают где-нибудь в тихом переулке. Скажем… во дворе старого здания Реввоенсовета. И ждут сигнала. У них есть рации?

— Есть. Но план крайне Рискованный, — покачал головой Берзин. — Если патруль НКВД их остановит…

— … . Они скажут, что выполняют задание руководства. Какое — военная тайна. Да и есть ли у нас выбор? Если мы проиграем, Ян Карлович, нас все равно расстреляют. А если выиграем — победителей не судят.

Берзин коротко кивнул технику. Тот подхватил кофр и бесшумно исчез в соседней комнате.

— Теперь главное — как вы попадете к Сталину! — Берзин многозначительно поднял палец — Енукидзе контролирует его график. Если вы заявитесь с темой «госбезопасность», Авель тут же узнает. И Ягода, разумеется, тоже. Вас перехватят еще на подступах.

— Я пойду как хозяйственник, — усмехнулся я, хотя веселья не было и в помине. — У меня есть железобетонный повод. Реорганизация опытных заводов авиапрома. Тема важная, но скучная до зубовного скрежета. Енукидзе в этом ничего не понимает, для него это — текучка. Я там постоянно болтаюсь с подобными вопросами. Пропустят.

— А когда попадете в кабинет?

— А вот когда попаду — тут и расскажу правду. И сразу позвоню вам по вертушке.

— Даже по вертушке нельзя говорить открытым текстом!

— «Привозите чертежи аппарата». Это будет значить: берите пленку, поднимайте группу Старинова — и гоните к Троицким воротам.

— «Чертежи аппарата», — повторил Берзин, словно пробуя слова на вкус. — Хорошо. Вас отвезти к дому? У меня есть конспиративная машина.

— Было бы неплохо. А то мне тут далеко добираться.

Я направился к двери, но задержался на пороге.

— Ян Карлович. Скажите Старинову… Пусть берут весь свой арсенал. И гранаты. На всякий случай.

Берзин молча кивнул. Лицо его в полумраке казалось высеченным из камня.

Я вышел на лестничную клетку, а затем и на улицу. У соседнего подъезда, в тени разросшегося тополя, уже урчал мотором неприметный черный «газик» с брезентовым верхом. Шофер, человек из Разведупра, молча кивнул мне, едва я коснулся ручки дверцы. Лишних вопросов здесь задавать не привыкли.

— К Дому на Набережной, на Серафимовича, — бросил я, садясь на жесткое сиденье. — Но к самому подъезду не подвози. Высадишь на Софийской, у Москворецкого моста. Дальше я сам дойду. Нечего внимание привлекать.

Машина рванула с места, шурша шинами по брусчатке. Москва жила своей жизнью, пахло пылью и цветущей липой. Где-то играл патефон. Люди готовились ко сну, строили планы на завтра, любили, ссорились. Никто из них не знал, что эта ночь может стать поворотной в истории страны.

Заснуть в эту ночь мне не удалось. Мерил шагами кабинет, курил одну папиросу за другой, глядя на зубчатые стены Кремля на том берегу. Раньше этот вид вызывал трепет причастности к великому. Сегодня я смотрел на него и думал, что там, за красными стенами, дремлет вулкан, и я собирался собственноручно разбудить его.

На кухне звякнула посуда. Лида.

Я вышел к ней, стараясь придать лицу беззаботное выражение. Она стояла у плиты, заваривая чай, в простом домашнем халате, такая родная, теплая и уютная.

— Ты совсем не ложился, Леня? — она обернулась, и в ее глазах я увидел тревогу. Женщины чувствуют беду кожей, как звери — землетрясение. — Тебе удалось попасть на эту тайную… — начала она и осеклась, увидев, как исказилось мое лицо.