Леонид. Время испытаний (СИ) - Коллингвуд Виктор - Страница 9

Я видел, как мои слова попадают в цель. Агранов был карьеристом до мозга костей, и он прекрасно знал нравы своей «конторы».

— Вы для него — расходный материал, Яков Саулович, — добил я. — Козел отпущения. Он вас боится. Он знает, что вы умнее, жестче и преданнее Партии, чем он сам. Поэтому он держал вас в тени, готовя на заклание.

В кабинете повисла тишина. Слышно было только тяжелое дыхание Агранова. Он переваривал услышанное. Ягода — труп. Это он понял. Сталин дает ему шанс. Это он тоже понял.

— Вы хотите пойти на дно вместе с ним? — тихо спросил я. — Или вы готовы продемонстрировать преданность Партии, и занять место, которого достойны?

Агранов выпрямился. Страх ушел из его глаз, уступив место холодной решимости палача. Он понял правила игры: чтобы выжить, нужно сожрать промахнувшегося вожака.

— Товарищ Сталин, — его голос окреп, приобрел металлические нотки. — Ягода действительно вел двойную игру. Я давно подозревал неладное. Я пытался докладывать, собирал материалы, но он блокировал все мои выходы на ЦК.

— Хорошо поешь, Яков, — буркнул Сталин, но в его глазах мелькнуло удовлетворение. — Значит, ты с нами? Не с ними?

— Я с Партией, товарищ Сталин. Я готов… я готов искупить свою слепоту. Ягода должен быть арестован.

— Вот и займись этим, — тяжело уронил Сталин. — Сейчас мы его вызовэм. Ты его встретишь. Прямо здесь. Вызови своих людей. И помни, Яков: одно лишнее движение, один косой взгляд — и Власик продырявит твою голову раньше, чем ты успеешь моргнуть.

Агранов кивнул. Он был готов, и мысленно уже примерял на себя мундир наркома.

— Подождите, — вдруг подал голос Молотов, до этого протиравший пенсне с таким видом, словно хотел стереть с него саму реальность происходящего. — Мы упускаем главное. Как мы его сюда заманим?

Вячеслав Михайлович водрузил очки на нос и обвел присутствующих холодным взглядом.

— Ягода не мальчик. У него звериное чутье. Если Поскребышев просто позвонит и скажет «приезжай», Генрих может заподозрить неладное. Особенно сейчас, когда в городе маневры, а Авель не отвечает на звонки. Он может запереться на Лубянке, поднять по тревоге дивизию Дзержинского. И что тогда? Штурм в центре Москвы?

В кабинете повисла тяжелая пауза. Молотов был прав. Выковырять наркома из его кабинета, если он решит уйти в глухую оборону, будет непросто. Нужен был повод. Железобетонный, срочный, хозяйственный повод, который не вызовет ни малейшей тревоги, но заставит его бросить все и мчаться в Кремль.

Сталин нахмурился, постукивая трубкой по столу.

— Есть предложения?

Ворошилов пожал плечами. Каганович молчал. Агранов, все еще бледный после вербовки, старался слиться с мебелью.

И тут меня озарило.

— Товарищ Сталин, — я шагнул вперед. — Помните, на одном из совещаний по поводу завершения Беломорканала Ягода хвастался успехами его ведомства? Он очень гордится тем, что НКВД превратился в главную строительную контору страны.

— Ну? — Сталин повернул ко мне голову.

— Норильск. Мы не так давно обсуждали с ним строительство там никелевого комбината. И договорились о переброске туда спецконтингента. Ему проект очень понравился. Он сказал, что готов его всячески поддержать.

Я быстро взглянул на Орджоникидзе.

— Пусть товарищ Серго позвонит ему. И скажет, что Клим Ефремович… — я кивнул на Ворошилова, — … настаивает на передаче строительства военным строителям. Якобы у НКВД не хватит ресурсов и опыта.

Ворошилов удивленно хмыкнул. В глазах Сталина мелькнуло понимание.

— То есть, сыграем на ведомственной ревности? — усмехнулся Берзин.

— Именно, — подтвердил я. — Скажем, что вопрос решается прямо сейчас. Если он не приедет и не защитит свой бюджет и свои штаты — Норильск уйдет армии. Ягода жаден до власти и ресурсов. Он прилетит сюда на крыльях, чтобы не упустить такой кусок. И забудет про всякую осторожность.

Сталин медленно расплылся в улыбке — впервые за это утро.

— На жадности, говоришь… Это верно. Генрих своего не упустит.

Сталин повернулся к секретарю:

— Александр Николаевич, звони Ягоде. Скажи — срочное совещание у Сталина по Норильску. Вопрос по никелю и спецконтингенту. Пусть срочно едет к товарищу Сталину.

Затем он обернулся к Агранову.

— Действуй, Яков. Очисти коридоры. Чтобы ни одного человека Ягоды здесь не осталось через пять минут.

Агранов одернул френч, набрал в грудь воздуха, словно перед прыжком в ледяную воду, и шагнул к двери. Берзин кивнул Старинову, и двое его бойцов, держа наготове свои странные револьверы с глушителями, последовали за Аграновым. За этим типом стоило проследить.

Мы остались ждать. Тишина в кабинете была звенящей. Ворошилов нервно барабанил пальцами по столу. Молотов протирал пенсне, близоруко щурясь на закрытую дверь. Я поймал себя на том, что считаю удары сердца.

Минуты через три дверь распахнулась. Агранов вернулся. Он был бледен, на лбу выступила испарина, но держался он уже увереннее.

— Периметр наш, товарищ Сталин, — доложил он. — Караул сменен. Люди Ягоды отправлены в караульное помещение под арест. В коридоре и приемной — бойцы спецгруппы. Посторонних нет.

— Хорошо, — Сталин повернулся к Поскребышеву. — Теперь зови Карла Паукера. Скажи, есть заказ на заграничный кинофильм.

Поскребышев кивнул и взялся за трубку внутреннего телефона.

Власик, до этого стоявший у косяка, хищно улыбнулся и сместился в сторону, за тяжелую бархатную портьеру у окна, так, чтобы входящий не увидел его сразу. Старинов жестом велел своим людям рассредоточиться по углам, в «слепые зоны».

Сцена трагедии была готова.

Прошло не больше пяти минут, когда дверь отворилась без стука.

В кабинет вплыл Карл Паукер. Начальник охраны выглядел так, словно собрался в оперу: парадный мундир комиссара госбезопасности 2-го ранга сидел безупречно, от него волнами исходил запах дорогого цветочного одеколона. В руках он держал изящный кожаный несессер и стопку белоснежных полотенец.

— Коба, дорогой! — начал он с порога своим привычным, слегка заискивающим тоном придворного шута. — Александр Николаевич сказал, у тебя какой-то заказ? А я принес…

Он осекся на полуслове. Улыбка, приклеенная к лицу, начала медленно сползать, превращаясь в гримасу ужаса. Паукер увидел лица. Лицо Ворошилова, налитое кровью. Лицо Молотова, холодное, как надгробие. Лицо Агранова, который отвел взгляд в сторону.

И лицо Сталина. Вождь стоял у стола, опираясь на него кулаками, и смотрел на своего «верного цирюльника» как на раздавленного таракана.

— Э… Товарищ Сталин? — голос Паукера дал петуха. — Что-то случилось? Это… совещание?

— Совещание, Карл, — глухо произнес Сталин. — Последнее.

В этот момент портьера за спиной Паукера колыхнулась.

Власик шагнул вперед. В его движениях не было ни грамма жалости — только мстительное торжество человека, который годами терпел рядом с собой напомаженного фаворита.

Удар был коротким и жестоким. Власик выбил несессер из рук Паукера. Кожаный чехол шлепнулся на паркет, звякнули ножницы, покатилась позолоченная баночка с кремом. В следующую секунду Власик уже заломил Паукеру руки за спину, рывком нагибая его к полу.

— Коба! Иосиф! — заверещал Паукер, извиваясь ужом. — Это ошибка! Я же свой! За что⁈

Сталин даже не пошевелился. Он брезгливо поморщился, словно от дурного запаха.

— Убэрите эту падаль, — бросил он, отворачиваясь к карте. — В подвал. Тихо.

Дюжие молодцы Старинова подхватили обмякшего Паукера под руки и поволокли к выходу. Ноги бывшего всесильного начальника охраны волочились по паркету, он всхлипывал, размазывая по лицу слезы и сопли.

Власик наклонился, поднял с пола выпавшую опасную бритву с перламутровой ручкой. Щелкнул лезвием, закрывая ее, и сунул себе в карман галифе.

— Чисто, товарищ Сталин, — доложил он, тяжело дыша.

Дверь за Паукером закрылась. Сталин повернулся к Старинову, который все это время стоял неподвижно, как статуя.