Я знаю, как тебя вылечить (СИ) - Петровичева Лариса - Страница 14

– Мы должны заняться делом, – доктор Дормер оттолкнул мои записи и поднялся из-за стола. – Флоренс…

– Флоренс можно помочь и без вас, если вы научите меня! – закричала я, и на глаза навернулись предательские слезы. –  Но если вас не станет, кто поможет следующим? Кто поможет мне? Вы что, правда бросите меня здесь одну? Со всем этим?

Мы снова смотрели друг на друга, и я видела, как в докторе Дормере сражается борец, готовый на все ради спасения, и холодный разум, который видел только неизбежный и неумолимый финал.

– Процедура требует второго оператора, – наконец произнес доктор Дормер едва слышно. – Того, кто увидит Тень и направит импульс. И еще нужен катализатор, чистый и сильный позитивный заряд. У меня такого нет. Я живу на волевом усилии и кофеине.

– Катализатор будет, – сказала я твердо, хотя внутри все дрожало от ужаса. – А оператором  буду я.

Доктор Дормер горько усмехнулсяю

– Вы? Лина, один неверный шаг, и вы убьете меня на месте.

– А если ничего не делать, вы умрете медленно и мучительно! – выдохнула я. – И я буду знать, что могла попытаться и не попыталась. Я не переживу этого. Пожалуйста, доктор Дормер, доверьтесь мне, как я доверилась вам.

Он долго смотрел на меня, потом кивнул

– Хорошо, мы попробуем. Но сначала Флоренс. Вы должны увидеть, как это делается. И мне нужно подготовиться. Оперируем меня завтра, если я доживу.

В его последних словах была уже не самоирония, а простая констатация факта.

7.3

Операция с Флоренс прошла как в тумане. Я направляла доктора Дормера, а он, стиснув зубы и превозмогая дрожь в руках и волны тошноты, проводил тончайшие манипуляции по освобождению ее голосовых связок от сгустка окаменевшего страха.

Дормер работал, как всегда, безупречно, но я видела, что каждая минута давалась ему ценой невероятных усилий. К концу процедуры он был насквозь мокрый от пота и едва держался на ногах.

Девочка, освобожденная, тихо заплакала и произнесла свое первое за неделю слово: “Мама”. Ее мать рыдала от счастья. А доктор Дормер, отвернувшись, оперся о стену, и его плечи судорожно вздрагивали – не от рыданий, а от полного истощения.

Я подошла к нему, положила руку на локоть. Доктор Дормер вздрогнул, но не отстранился.

– Завтра, – уверенно сказала я, хотя до конца не верила в успех. – Завтра в семь. Мы справимся, доктор Дормер, даю вам слово.

Он только кивнул, не в силах говорить.

Ночь я провела без сна, размышляя о чистом и сильном позитивном заряде. У меня было одно воспоминание, но отдать его значило потерять последний оплот безмятежного счастья. Ту самую нишу в душе, куда я пряталась от всех невзгод.

В некотором смысле расстаться с самой собой – беспечной целомудренной девушкой и шагнуть в другой мир, где я была другой.

И я смотрела в окно и думала о серо-зеленых глазах доктора Дормера, о том, как он назвал меня по имени в операционной и как, такой холодный и неприступный, доверил мне свою жизнь.

Тогда и нашлось то самое воспоминание – не детское, но светлое и чистое, совсем недавнее – тот момент в коридоре, после операции со Странником, когда доктор Дормер сказал, что я справилась, и в его взгляде было не просто одобрение наставника, а  уважение, признание меня как равной и что-то теплое, человеческое, что пробилось сквозь его броню.

В тот миг я почувствовала не гордость, а что-то иное. Что-то трепетное и новое, от чего сердце забилось чаще.

Вот этот миг взаимопонимания, этой хрупкой  зарождающейся связи между двумя одинокими людьми в мире боли и будет моим катализатором. Живым, острым и незамутненным.

Я записала все детали на листок бумаги, вложила в него всю силу этого переживания, как меня учили. Это был не просто образ, а сконцентрированная эссенция благодарности, уважения и того не названного вслух чувства, которое по-прежнему грело меня изнутри.

Ровно в семь утра мы оба были в операционной. На столе лежали странные инструменты: не скальпели, а тонкие серебряные спицы, хрустальные линзы и небольшой резервуар, похожий на искусственное сердце, покрытое рунами. Доктор Дормер разместился на операционном столе: медсестра прикрыла его простыней, и я отметила, как он ужасающе бледен.

– Вы уверены? – спросил доктор Дормер, глядя в потолок.

– Нет, – честно ответила я. – Но я сделаю все, что смогу.

– Вы должны будете увидеть Тень, – произнес доктор Дормер знакомым тоном наставника. – Она выглядит, как черное пульсирующее образование в районе моего солнечного сплетения. От него расходятся нити ко всем основным энергетическим центрам. Ваша задача  найти центральное ядро, самую плотную точку. В нее вы должны будете мысленно поместить свой катализатор.

Он сделал паузу, собираясь с силами. Я почувствовала, как по позвоночнику течет капля пота, и в голове застучало предательское “Не справлюсь”.

– Представьте, что ввинчиваете в эту черноту светящийся клин, – продолжал доктор Дормер. – Я буду пытаться удерживать Тень от реакции, насколько хватит сил. Как только катализатор войдет в контакт, произойдет вспышка. Если теория верна, Тень инвертирует свою полярность. Если нет…

Он не договорил.

– Понятно, – сказала я, и вдруг ощутила странное спокойствие. Взяла одну из серебряных спиц. – Это?

– Это проводник. Поможет вам сфокусировать намерение. Держите в руке, направьте острие на ядро.

Спица была холодной и тяжелой.

– Закройте глаза, Лина, – приказал доктор Дормер. – Ищите.

Я закрыла глаза и отбросила страх – так далеко, как только могла.

И шагнула в энергетическое поле доктора Дормера.

Это было похоже на погружение в холодную мертвую воду. Его аура, обычно такая мощная и контролируемая, теперь была блеклой и разорванной. И в самом ее центре, там, где должна была быть жизненная сила, пульсировала тьма.

Тень. Вот ты, значит, какая.

Она была больше и уродливее, чем я могла представить. Это был клубок темных извивающихся щупалец, сотканных из отголосков тысячи болезней: здесь мерцала ледяная синева сердечного горя, там дымился багровый гнев, тут выступал серый камень подавленной ярости, там шевелились ядовито-зеленые нити зависти. Все это сбилось в живой дышащий узел ненависти и боли, который медленно, но верно высасывал свет и жизнь из доктора Дормера. От узла во все стороны расходились черные жилы.

И в центре этого клубка было маленькое и плотное, абсолютно черное ядро. Оно пульсировало, как второе сердце.

– Вижу ядро, – сказала я, стараясь говорить твердо.

– Катализатор, – едва слышно откликнулся доктор Дормер.

Я собрала в кулак все свое мужество и силу. Вспомнила взгляд доктора Дормера в тот момент, когда он делал мне операцию, его редкую улыбку и поймала тепло, которое разливалось по моей груди при этих воспоминаниях.

Сконцентрировала тепло и свет в кончике серебряной спицы, которую держала в руке, и начала мысленно вводить светящийся клин в черное ядро.

В тот же миг Тень среагировала. Она сжалась, а потом рванулась и задергалась, будто раненый зверь. Черные щупальца забились, пытаясь обвить светящуюся нить моего намерения и погасить ее.

По телу Дормера прошла судорога – он стиснул зубы, но не издал ни звука. Я чувствовала, как его воля сжимается вокруг Тени, сдерживая ее яростные порывы, чтобы дать мне шанс.

Мне было страшно до тошноты. Один сбой, одно неверное движение, и я убью единственного человека, способного меня спасти.

“Держись, – мысленно попросила я его. – Держись, пожалуйста, ради меня”.

А потом вложила в клин не только уважение и благодарность – все, что чувствовала, но боялась назвать. Трепет, когда доктор Дормер был рядом, тепло от его редких одобрений, боль от вида его страданий.

И желание видеть его живым, сильным и счастливым.

Светящийся клин вошел глубже. Черное ядро затрещало, и из него хлынул поток черной  липкой энергии – отчаяние, боль, усталость всех этих лет. Но мой клин не гас. Он сиял, как маленькое солнце в кромешной тьме.