Я знаю, как тебя вылечить (СИ) - Петровичева Лариса - Страница 38

Как я могу жить, когда Кайла больше нет? Как я смею?

Я машинально надела одно из своих платьев – простое, темно-синее – потом вышла из комнаты и пошла по коридору. Медсестры смотрели на меня по-другому – не с опаской или профессиональным интересом, а с почтительным отстранением. Я прошла мимо них, мимо двери кабинета Кайла – она была закрыта, мимо операционной, в которой вчера шла работа – дверь распахнута настежь, внутри старательно намывали полы, готовясь к приему новых пациентов.

Я шла, не видя ничего, кроме узора на кафельном полу.

Свежий воздух ударил в лицо – холодный, влажный, наполненный запахами Лондона: угольная пыль, конский навоз, дым, жизнь, и только тогда я поняла, что покинула больницу и вышла на улицу.

Я сделала глубокий вдох и ничего не почувствовала. Ни всплеска паники, ни гула в ушах, никакого предвестия коллапса – мои легкие просто наполнились воздухом, только и всего.

Можно жить и дышать, только вот Кайла больше нет. Пусть это выглядит, как малодушие, но я не собиралась идти на похороны. Пока я не видела гроба и человека в нем, можно было наивно верить, что Кайл жив – просто уехал куда-то далеко, но обязательно вернется.

Я шла без цели. Ноги сами несли меня по знакомым и незнакомым улицам. Я прошла мимо здания суда Олд-Бейли, где все началось – остановилась и посмотрела на его готические шпили. Ничего, ни страха, ни боли, только холодная, аналитическая мысль: вот место, где я чуть не умерла, и где мой отец одержал свою последнюю для меня победу.

Я дошла до Гайд-парка и села на первую же свободную скамейку с видом на Серпентин. Вокруг прогуливались няни с колясками, важно вышагивали джентльмены, смеялись влюбленные парочки. Мир жил своей обычной, шумной и яркой жизнью. Жизнью, которая теперь была для меня открыта. Я могла ходить куда угодно, чувствовать что угодно.

Любить… Нет. Вот этого я точно не могла. Потому что тот единственный человек, который смог разбудить во мне любовь, принес себя в жертву ради моей жизни и свободы.

И тогда слезы хлынули сами – просто текли по моему лицу беззвучно, ровными горячими потоками. Я оплакивала доктора Кайла Дормера, его редкие улыбки, воспоминание о его руке на моей щеке, о голосе, который мог быть таким ледяным и таким теплым одновременно. О его решении, которое он принял за нас обоих. О его высшей любви, которая хотела спасти меня и разрушила окончательно.

Я сидела и плакала, и прохожие, наверное, думали, что это просто капризная барышня с разбитым сердцем. Они и не подозревали, что мое сердце было теперь самым целым и защищенным органом во всем Лондоне, и что в то же время оно разбито на куски, которые уже никогда не сойдутся.

Что мне теперь делать? Вернуться к отцу? Стать образцовой дочерью, выйти замуж за какого-нибудь Малькольма, родить детей и до конца дней носить в себе эту черную тихую благодарность и это невыносимое чувство вины? Жить жизнью, которую доктор Кайл Дормер купил для меня такой страшной ценой?

Нет. Этого я точно не могла. Если бы я так поступила, тогда все было бы напрасно.

Я вытерла слезы старым носовым платком и встала. Ноги было подкосились, но новая стабильная энергетика внутри не давала мне упасть. Я посмотрела на воду, серое небо, на этот огромный страшный и прекрасный город.

Хороший человек отдал за меня свою душу и жизнь. Просто взял и не раздумывая отдал самого себя – и сделал это не для того, чтобы я заперлась в золотой клетке светской жизни. Кайл верил, что я смогу помочь другим, что я выучусь и возьму на себя его дело.

Он видел во мне не просто пациентку, не просто ассистентку, но свою преемницу.

И я продолжу наше общее дело для того, чтобы забыть о своей боли, а как раз для того, чтобы помнить о ней.

Чтобы каждый спасенный мною пациент стал памятником доктору Кайлу Дормеру, человеку, который ушел, но останется со мной навсегда.

Ведь именно для этого даны человеку и любовь, и память.

Я повернулась и твердым шагом пошла обратно. Теперь больница Святой Варвары стала для меня и домом, и храмом.

И я собиралась служить там верно и долго.

Глава 22.1

Когда я вошла в знакомые зеленые коридоры, то увидела, что там царила непривычная суета. Мимо меня на бегу промчались два санитара с пустыми носилками. Из операционного блока доносились приглушенные, но напряженные голоса.

– Срочно в третью операционную! Поступление! – крикнула медсестра, мелькнув в конце коридора с подносом, заставленным не обычными инструментами.

Мое тело отреагировало раньше мысли, и ноги сами понесли меня за медсестрой. Я влетела в операционную как раз в тот момент, когда туда вкатывали каталку с новым пациентом. Мужчина средних лет, лицо его было искажено гримасой не столько боли, сколько ужаса. Его руки были привязаны к поручням, потому что они плавились!

Кожа и плоть выглядели нормально, но от них исходил яркий ослепляющий жар, и вокруг кистей колебалось марево, будто от раскаленного металла. “Огненная кость”, – мелькнул в голове диагноз, о котором рассказывал Кайл во время наших занятий. Редкая форма психосоматического ожога от невыраженного пожирающего изнутри стыда.

Санитары перекладывали его на стол. В операционной никого, кроме медсестры, не было.

А хирург… хирургом теперь была я. И должна была работать за двоих.

Что ж. Справлюсь. Кайл будет гордиться мной.

– Медлить нельзя, – бросила медсестра, не отрываясь от подготовки аппаратуры. – Там уже локтевые суставы затронуты, если доползет до плечей, можно сразу отправлять в морг.

Я подошла к столу. Пациент смотрел на меня выпученными от страха глазами и открывал и закрывал рот, пытаясь что-то сказать.

– Все будет хорошо, – сказала я ему, и в моем голосе не было ни паники, ни ложного утешения, только холодный опыт. Я положила руку на лоб, чтобы оценить энергетическую картину. Мое поле, стабильное и прочное, мягко обволокло пациента, не впитывая боль, а сканируя ее.

Я увидела очаг – сгусток багрово-золотого пламени, пылавшего в костях предплечий. Нужно было срочно локализовать, ввести ингибитор горения на тонком плане…

– Ты хороший ассистент, Лина, – вдруг послышался голос за моей спиной - такой бархатный, глубокий и невыносимо, до боли родной. – Но пока у тебя нет опыта полноценного хирурга. Отойди, пожалуйста.

Я замерла. Сердце болезненно толкнулось в груди. Медленно, будто в кошмаре, я обернулась.

Кайл стоял в дверях – в безупречно белом хирургическом халате и стерильных перчатках. Его лицо было сосредоточенным и внимательным, а в серо-зеленых глазах горел знакомый огонь – острый, аналитический и живой.

Пламя хирурга, который оказался в своей стихии.

Жив? Господи, но как?

Я зажала рот ладонью, пытаясь удержать рвущийся из глубины души крик. Кайл смотрел на меня, и я могла бы протянуть руку и дотронуться до него.

И он смотрел на меня, и под профессиональным одобрением горели тепло и нежность.

– Я вижу, ты уже провела первичную диагностику. Что показывают твои ощущения? – спросил Кайл, взяв со столика странный инструмент, похожий на щипцы из темного, не боящегося жара металла.

Я открыла рот, но слова не пришли. Я могла только смотреть на него и дрожать от страха: вдруг Кайл сейчас исчезнет? Вдруг я моргну, и его не станет?

– Лина? – окликнул он мягко. – Не надо так дрожать, пожалуйста. Результаты диагностики?

– Локальные очаги в лучевых и локтевых костях, – выдавила я. – Пламя поднимается по энергетическим каналам. Нужно…

– Нужно установить теплопоглощающий шунт выше локтя, чтобы отсечь приток горючего. Его собственного стыда, – закончил Кайл и мягко улыбнулся. – Сестра, подайте крио-стабилизатор. Лина, ты будешь вести меня. Показывай границы распространения.

Он говорил со мной так, как всегда – немного сухо и предельно четко. И в этой обыденности было что-то такое невероятное, что у меня потемнело в глазах. Я схватилась за край стола, чтобы не упасть.