"Фантастика 2026-77". Компиляция. Книги 1-19 (СИ) - Разумовская Анастасия - Страница 460

— Слава? — произнесла Наташа с рассеянным удивлением. — Слава… Откуда ты взялся?

— Я все время шел рядом с тобой, — сказал он глухо. — Я даже говорил с тобой, но ты ничего не слышала. Я покупал тебе кофе… ты попросила… разве ты не помнишь?

— Нет.

— Мы хотели поехать с… ее родителями, но они нам запретили… Это-го ты тоже не помнишь?

Наташа покачала головой.

— Я даже не помню, кто я? И для чего я вообще?..

— Перестань…нельзя так… — отстраненно сказал он, убрал руку с ее плеча и тоже облокотился о парапет. — Нельзя… Отвезти тебя домой?

Наташа вспомнила о Паше, который сейчас казался чем-то посторонним и ужасно далеким, вспомнила испорченную картину, чужую теперь квартиру и дорогу напротив чужого дома.

— Нет, Слав, домой я не пойду. Ты иди, отоспись… сам же на ногах едва стоишь. Я тут… я останусь…

— Нет, так дело не пойдет! — заявил Слава и повернулся к ней. — Пока ты на улице — я с тобой! На работу я все равно уже сегодня не пойду… да и…не хочу я один… Будешь курить?

— Давай.

Слава протянул ей сигарету. Наташа попыталась взять ее негнущимися пальцами, но не удержала, и сигарета упала на асфальт. Наташа качнулась в сторону, прислонилась к парапету и отвернулась, взрагивая в сухих беззвучных рыданиях.

— Ну…ну, тихо, ну что ты, лапа… — сказал он растерянно и расстроенно, потянул ее за плечо и прижал к себе. — Ну, Наташ, не надо, не здесь, не радуй народ — вон уже как таращатся, придурки! Пошли домой, там выплачешься. Тебе надо… нельзя это в себе держать… ну, не здесь…Кофе твой — это все ерунда. Пойдем, я тебе сейчас коньячку возьму… и себе… литра два…

Его голос дрогнул, сорвался, и Наташа, уткнувшись носом ему в рубашку, слабо пахнущую одеколоном и больницей, быстро и отчаянно, давясь долгожданными слезами, зашептала:

— Ой, нет, ну только не ты, Славка, пожалуйста, только не ты… ты ведь всегда был таким… прости, прости… я с ума схожу…и тебе ведь плохо…может, и хуже… а я только о себе…

— Ну-ка, пошли! — резко приказал Слава и, приобняв ее, повел-понес по направлению к остановке. — Ну-ка, давай… ножками-ножками…раз, два… сено-солома…

— Пусти… я сама!

— Ага, сама… Сморкаться будешь сама! Пойдем… нет, стоп! Ох, как же у тебя все растеклось — ну чисто ведьма! Платок у тебя есть?

— В су… в су…

— А су-су дома, да? Ох ты, черт! Ладно, — он выдернул из-за пояса брюк полу измятой рубашки и быстрыми, размашистыми движениями, не щадя кожу, вытер с Наташиного лица остатки вчерашней косметики. — Ну, хоть божеский вид… пошли… Что, сильно интересно! — вдруг рявкнул он в сторону на кого-то из любопытных прохожих. Теперь его голос звучал бодрее — очевидно, потому, что Слава нашел для себя ответственное занятие, пусть это хоть и возня с раскисшей подружкой погибшей девушки.

Кое-как они добрались до остановки, где Слава решительно запихнул Наташу в первую же маршрутку и залез следом. Ехали молча. Наташа, отвернувшись от всех, сидела, по-прежнему уткнувшись мокрым лицом в Славино нервно подрагивающее плечо, и со стороны они могли даже сойти за примирившихся после бурной ссоры влюбленных, хотя на самом деле были лишь просто старыми знакомыми, один из которых, по идее, должен был теперь относиться к другому с неприязнью — если бы знал все, что случилось на самом деле.

От остановки к дому тоже шли молча. Наташа, уже почти успокоившаяся, только слегка шмыгала носом, но Слава продолжал придерживать ее за плечо, поглядывая внимательно и тревожно. И пока они шли, Наташа, с огромным трудом отметя в сторону все тяжелые мысли и пытаясь рассуждать трезво, решила, что Славу она сегодня никуда не отпустит. Сейчас он держится, потому что чувствует свою необходимость, чувствует ответственность, он — ее плечо. Но Наташа уже поняла — как только Слава останется один, он пойдет куда-нибудь, напьется до полубессознательного состояния и обязательно влипнет в какую-нибудь историю — это было написано на его лице совершенно отчетливо. Пусть напивается — это не помешает, это, может, и лучше, но только пусть делает это у нее дома, где с ним ничего не случится.

А если он захочет пойти на дорогу? Чтобы посмотреть…где?

Не пущу!

Но, подходя к ее подъезду, Слава не смотрел на дорогу — он смотрел на скамейку. На скамейке сидел Паша, и даже издалека было видно, что он угрожающе пьян.

— О-о, здорово! — воскликнул он, завидев их, безвольно уронил голову на грудь, потом с трудом поднял, пытаясь сфокусировать на них свой взгляд. — Н-ната… звини… мне надо с тобой… попщаться… Славка, ты…да?

— Паша, я же просила тебя… — тихо сказала Наташа, остановившись.

— Привет, Славка! — не обратив внимания на ее слова, Паша протянул руку, и Слава, помедлив, пожал ее. — Из больницы…да? Ну? Как там Наддежда Сергевна? Как там…душа наша?

— Паша, замолчи! — прошептала Наташа и зажмурилась — ей вдруг показалось, что сейчас произойдет что-то ужасное. В воздухе повисло молчание, а потом Паша пробормотал резко протрезвевшим голосом:

— Ох ты… Простите, ребята…я ж не знал… как же так, а?

Слава продолжал молчать, глядя на Пашу как-то рассеянно, словно Паши тут и не было вовсе, и Паша слегка съежился под этим невидящим взглядом.

— Ладно… потом я… я буду… я, Наташ, позвоню вечером, ладно? Я ничего…я понимаю… Славка, прими мои соболезнования… от чистого сердца…

Слава отстраненно кивнул.

— Да, спасибо. Мы еще поговорим…позже, хорошо?

— Конечно, конечно… — Паша поднялся, пошатнулся и плюхнулся обратно на скамейку. — Господи, ну и ночка! Ты еще не знаешь, Натах, тут такое случилось!

— Что еще? — устало спросила Наташа. — Что тут еще могло случиться после этого… значительного?!

— Толян-то…помнишь…как они с Катькой грызлись? С утра до ночи мат-перемат… Так и знал, что этим кончится!

— Чем?! — Наташа вдруг почувствовала, как по позвоночнику вверх, к голове, ползет волна липкого и холодного ужаса. Ей казалось, что после Надиной смерти она больше не сможет чувствовать что-то еще по отношению к другим несчастьям, но она ошиблась. Паша заговорил снова, и с каждым его словом Наташа словно бы подходила к какой-то невидимой, но давным-давно знакомой пропасти, в которую ей рано или поздно следует упасть.

— Толян ночью сегодня упился вообще, в сиську, до белочки… ну и это…Катьку…ножом раз двадцать…Тут такие вопли стояли — ужас! А Леонидыч, ну сосед их, помнишь, толстый такой… разнимал их все время… он-то думал… просто дерутся, как обычно… Ну, звонил, стучал, а потом дверь и вынес. Ну, Толян и его подрезал… правда, не насмерть… но все равно сильно… Да ты что…тут такое творилось… все повыскакивали… менты приехали…опять… «Скорая»… Ужас! Толька, конечно…

— Где они? — одними губами произнесла Наташа, накрепко вцепляясь в Славину руку.

— Так…кто где. Это ж аж в четыре утра было — развезли уже всех. Катьку — в морг, Леонидыча — в больницу, а Толяна… не знаю… на дурку, наверное.

— Как же так?! — с отчаянием сказала она. — Ведь он же… он же бросил… он же так хорошо выглядел…

Паша пожал плечами.

— Да не мог он бросить вот так сразу. Не бывает так! Я так и думал…вот он подержался немного и сорвался… Нельзя так сразу бросать.

Наташа отвернулась от него, почувствовав себя вдруг маленькой, глупой, беспомощной, жалкой…

…и виноватой…

…и совершенно одинокой, зависшей в пустоте, которая сменила ее мир…

Мир начал рушиться давно. Первые трещины появились после Надиного разговора, после того, как на дороге, ночью, Наташа увидела сломавшееся такси… Первые трещины… а потом посыпалось, посыпалось… После Надиной смерти еще оставалось несколько жалких обломков, держащихся кое-как, но теперь рухнули и они…

Толян был алкоголиком. Он не мог так сразу бросить… так не бывает…

Толян — бодрый, веселый, трезвый, с букетиком ромашек…

Когда с тебя картины рисуют… чувствуешь себя…как-то… выше что ли… Может…оттого я и завязал…

Наташин рот вдруг широко раскрылся, она отпустила Славину руку и пробормотала: «Боже мой!», не слыша, как ее встревоженно зовут по имени.