"Фантастика 2026-77". Компиляция. Книги 1-19 (СИ) - Разумовская Анастасия - Страница 474

… могу… все равно сильнее… путь, ведущий в… и боги, и дьяволы лишь часть чел…

… он не родился, помните о нем… храните картины мои… по ним сверяйте… я оставил… рядом со мной…

Наташа опустила руку с листком и положила его поверх россыпи писем. Неожиданно на нее навалились страшная усталость и странное мертвое равнодушие с легкой примесью горечи. Когда она пришла сюда, ей хотелось разнести дом на куски, но сейчас Наташа ничего не чувствовала — все не просто улеглось — замерзло — и на деда она взглянула спокойно и небрежно, словно на скомканный клочок бумаги.

— Она продала все, что у нее осталось, и вернулась в Петербург вместе с дочерью Катей и картинами, — прошелестел голос Дмитрия Алексеевича. Он натянул на себя одеяло до подбородка и теперь сидел на разворошенной кровати сгорбившись и как-то удивительно съежившись — комок дряблой кожи, обмотанный выцветшей тканью пижамы. — Катя выросла, вышла замуж. Ее муж был военным. Они вернулись в Крым. Вместе с картинами. Многие в нашем роду разъезжались по другим городам, даже по странам, но тот, кто все знал, во все верил и хранил картины, всегда жил в Крыму. Следил за дорогой. Всегда кто-то был. Нельзя было сбежать… все равно возвращались… Мой прадед, моя мать, я, твой отец… потом мы собирались… когда Светка подрастет, мозги появятся… а она вон какую свинью нам подложила… тебя… и Петька из-за нее помер… Срок…ага, срок подошел… Картин было больше, но мы многие продали — их брали — недорого, но брали, а нам нужны были деньги…

Слушая его, Наташа одну за другой разворачивала картины. Все та же мрачная сила… но одна из картин была странной. Несколько минут она внимательно смотрела на портрет маленькой девочки — тусклый, невыразительный, безжизненный. Единственная из картин, не являвшаяся сгустком отрицательных эмоций, иллюстрацией какого-то порока — это был просто плохой рисунок, хотя создала его рука мастера. Наташа внезапно поняла — Неволин великолепно умел изображать человеческое зло, но рисовать то, что абстрактно именуют добром, было ему не по силам.

— … думал, что все обойдется… ты рисовала очень похоже, но без той силы… а потом ты вышла за этого дурака и поселилась прямо напротив дороги! Ты представляешь, каково мне было?! А когда ты принесла тот рисунок…

Наташа прижала ладонь здоровой руки ко лбу, потом заглянула в сундук. Засмеялась сухо и невесело и вытащила из него потрепанную старую книжку.

— Вот значит где ты спрятал Акутагаву?! Мне следовало догадаться! — она положила книгу на колени и собрала все письма. — Почему ты молчал, деда Дима?! Почему ты ничего мне не рассказал?! Ты хоть понимаешь, что ты наделал?!

— Рассказать?! — взвизгнул дед из-под одеяла. — И что?! Ты бы поверила?!

— Если бы ткнул носом в одну из картин — поверила бы!

— Конечно! И ты бы кинулась рисовать. И сейчас ты кинешься рисовать. Будешь наслаждаться тем, что умеешь! Ты же вся в него! Денег сделаешь… А кто-то испортит хоть одну из твоих картин… сама где-то ошибешься… Ты представляешь, что будет?! Ты хотя бы…

— А ты представляешь, дедушка, — Наташа встала и подошла к кровати, неотрывно глядя в блеклые широко раскрытые глаза за стеклами очков, — ты представляешь, что, если бы я узнала все гораздо раньше, три человека были бы сейчас живы! — она поднесла к его отпрянувшему лицу три жестко расставленных пальца. — Три! И еще один не сидел бы сейчас в дурдоме! Ты понимаешь, что это значит?! Почему тебе так на всех наплевать, старый ты трус?!! И те люди, которые погибли на дороге… может, кто-нибудь из них был бы сейчас тоже жив, если бы я начала рисовать раньше, если бы я… — Наташа судорожно сглотнула, опустила руку и устало добавила: — Не знаю, что там случилось на самом деле, но я, кажется, знаю, как это исправить.

— Нет, — лицо Дмитрия Алексеевича дернулось и губы затряслись, но голос был вкрадчивым, увещевающим и безумным, — нет-нет, Наташенька, милая, нет, не надо. Прошло столько лет, ты не сможешь… а вдруг ты сделаешь что-то, что-то, — он глухо откашлялся в одеяло. — Он вон чего наделал, а ты… с твоей-то… ты можешь все погубить. Пусть будет, как будет — на мой век, на твой век нам ничего не сделается… А потом пусть живут, как хотят, они…

— Да ты что? Деда Дима, ты что?! — Наташа отступила на шаг, глядя на него с ужасом и презрением. — Так ты не себя хранил, не меня — ее?! Она тебе нравится?! Там людей… а тебя это устраивает?! Ты спятил — да, конечно, только так!

— Пошла вон, гадюка! — зашипел Дмитрий Алексеевич, и его челюсть с остатками зубов мелко задергалась. — Ведьма! Жалеть я их должен, да?! А кто меня жалел?! Кто меня?!.. Я на двух войнах был, в лагере был, жена… бабка твоя со штабистом… сорок четыре года на государство родимое отышачил… И что?! Что я теперь имею?! Шесть дырок в шкуре, два осколка в спине, кучу болячек… да пенсия еще эта… Что мне пенсия эта?! Плевок ежемесячный от государства родимого, хрен разберешь какого! На что этого хватит — в магазин сходить два раза в месяц?! Жили, жили — нет, началось — перестройка-пересадка… спустили страну в сортир… раньше били… теперь еще и ноги вытирают, жируют на горбе… Пусть лучше дохнут! Накупили тачек себе — ишь, богатенькие! А на какие, спрашивается?! На мои же!.. Так пусть дохнут! Все дохнут! Все меня устраивает!

— Да, нашему государству на нас наплевать, — тихо сказала Наташа и отвернулась. — Ну и что это — месть? Ты думаешь, ты государству отомстишь таким образом? Ты же нам всем мстишь. Ты думаешь, от этого лучше кому-то стало? Тебе лучше стало? И сын твой там умер — тебе лучше стало от этого? А Надя? А Игорь? Они в чем виноваты? Все те люди — в чем они виноваты? Ты гнилье! Ты не человек, давно уже не человек — ты гнилье! Мне жаль, что ты мой дед. Мне жаль.

Она осторожно сложила письма и записку Андрея Неволина в пакетик, забрала книжку и взяла свою сумку. Дмитрий Алексеевич тихо и часто дышал за ее спиной. Наташа перекинула ремень сумки через плечо, открыла ее и повернулась к деду.

— Ты ведь понял, зачем я вначале пришла к тебе? — спросила она равнодушно. — Ты ведь понял, правда?

Ее рука протянулась и положила Дмитрию Алексеевичу на кровать два простых и безобидных предмета. Белый лист бумаги и карандаш.

Охнув, дед с неожиданным проворством перекатился по кровати и прижался к стене, глядя на бумагу с диким ужасом, точно это был клубок разъяренных змей. Наташа сухо рассмеялась, но тут же замолчала — в смехе прозвучало нечто, напугавшее ее, — наслаждение чужим испугом, наслаждение собственной властью — то, о чем предупреждали и Надя, и Анна Неволина, и сам Неволин.

… и нет превыше его…

Не растворись в своих картинах.

— Не бойся деда Дима, — она отвела глаза, чтобы не видеть его лица. — Я ничего тебе не сделаю. Но это, — Наташа постучала согнутым указательным пальцем по бумаге, потом подтолкнула на нее карандаш, — это останется здесь. Смотри и помни — я всегда могу вернуться.

Наташа взглянула на лежащие на полу картины, нагнулась и подняла один из кусков оберточной ткани.

— Может, ты сошел с ума из-за этих картин и страха своего, и жизнь тебя била достаточно… может… может, тебя и пожалеть надо, но что-то не могу я. Вот ты. А вот твоя комната. Живи, деда Дима, — сказала она так, словно произнесла грязное ругательство. — Живи.

Выходя из комнаты, Наташа нажала на выключатель, и в комнату плеснулась темнота, наполнила ее доверху, утопив в себе и разбросанные по полу картины, и застывшего на кровати Дмитрия Алексеевича, и чистый лист бумаги, и косо лежащий поверх карандаш.

На улице было жарко, но правая рука совершенно замерзла, словно одевшись ледяной перчаткой, и Наташа по-зимнему дышала на нее, поднеся ко рту. От пальцев резко пахло табаком. Этот запах ей всегда не очень нравился, но сейчас он был таким приятным, реальным, и она цеплялась за него — сигареты были постоянной частью ее существа уже много лет. Раз от ее пальцев пахнет табаком, значит она — это она, а не кто-то другой. А раз она — это она, значит нужно собраться с мыслями и прийти в себя. Нет мистики, нет — есть лишь определенные фрагменты человеческой сути, собранные в одном месте — это так же реально, как кучка ногтей или пучок волос, или, извиняюсь… Нет, нужно собраться, она уже утратила контроль не только над разумом, но и над поступками и чувствами — они словно жили сами по себе, находясь в постоянной борьбе и вытесняя друг друга. Только что Наташа горит в ярости, а спустя минуту ей становится скучно и хочется лечь спать, а потом она вдруг пускается в прогулку по городу глубокой ночью, а потом всю важность узнанного вытесняет хихиканье над неожиданно всплывшем в памяти старым анекдотом, потом возвращается острая боль из-за смерти Нади, а потом Наташа садится на скамейку на остановке и начинает листать книгу Акутагавы.