"Фантастика 2026-77". Компиляция. Книги 1-19 (СИ) - Разумовская Анастасия - Страница 482

— Наташка, только не теряйся. Работать работай, но не теряйся. Если я увижу… я…

— Не вздумай! — перебила его Наташа. — Только в крайнем случае. Теперь отходи!

— Ты не понимаешь…

— Отходи! Немедленно!

Слава шумно выдохнул и отступил назад, и Наташа тут же забыла о нем. Она стояла неподалеку от того места, где дорога соединялась с трассой — она просматривалась почти до самого поворота, она вся лежала перед ней — беззащитная, обтянутая веревкой, лишенная крови — машин с людьми. Они были один на один, они теперь были на равных.

Наташин взгляд метнулся вдоль дороги, накрыл ее, раздробился, рассеялся и пошел внутрь, в темноту, в ничто, заметался там, словно в дремучем лесу, выискивая, выхватывая, вытаскивая… Глаза ожгло ледяным огнем, потом по лицу расползлось омертвение, а в зрачки словно бы вставили по холодному стержню, проникающему до самого мозга, и из мозга жгуче-холодящая нить побежала вниз — через шею, по плечу, сквозь правую руку и в кончики пальцев. Пальцы и кисть в них запульсировали как одно целое, как продолжение ее сердца, а взгляд тем временем все глубже и глубже вгрызался в дорогу, подбираясь к настоящей дороге, неумолимо разбирая ее на составляющие, и что-то потекло в мозг через глаза, наполняя его жуткими и сладкими видениями. Наташа дернулась, чуть вскрикнув, — ее пронзили и боль, и наслаждение одновременно, а потом она вдруг ощутила я превращаюсь ощутила меня много что становится тысячью людей, тысячью ненавистей, тысячью слабостей, тысячью вожделений, она смеялась тысячью ртами и любила тысячью сердцами, тысячью глазами она смотрела на тысячи обнаженных тел, она разрослась до размеров Вселенной, и ее глаза стали черными дырами, в которые… я растворяюсь…

Не растворись в своих картинах. я растворяюсь…

Не смей! Не смей! Уходи! Умри!

…она выскочила из машины, и «тойота» врезалась в нее, и она видела, как она врезается в нее… она врезалась в нее… сколько боли… сколько… Это ты послала машину, ты ее послала, я убью тебя…

В поле ее зрения появился Слава — испуганный растерянный, и Наташе захотелось закричать ему: «Останови меня! Останови!» — но она только шевельнула губами. Ее рука метнулась к холсту, собираясь вписать в пустоту первый мазок, и тотчас Наташа почувствовала, что ее втягивает куда-то — то ли внутрь дороги, то ли внутрь собственного мозга, и это было так приятно, так приятно, и так приятна кисть в пальцах… кнут надсмотрщика… нож… цепь для рабов…

— Я ухожу, — шепнула она из последних сил, а потом забыла, что такое язык слов — вместо слов были цвета, цвета… только лишь цвета…

— Что? — переспросил Слава, наклоняясь к ней.

А потом кисть прикоснулась к холсту, и Слава исчез, и исчезли платаны, и небо, и свет — исчезло все, и она перестала существовать.

Вокруг была тьма. Вокруг была пустота, наполненная беспросветно густым черным ничем. Черный цвет — всепоглощающий, всепроникающий — он был миром и воздухом, он был чувствами и телом, он был мыслями и воспоминаниями, и сама она была черным и осознавала себя черным, она шевелила пальцами и оглядывалась, и движения тоже были черным цветом, и единственным иным здесь был холод — черный холод, и вкус его на губах, и в черных звуках был минор…

Потом вдруг плеснулся ослепительный белый, втянув в себя весь черный цвет, и она попыталась закрыть глаза, но он проник и под веки, захватил все. У белого не было ни вкуса, ни звука, ни температуры, он был еще большим ничем, но в то же время в нем ощущалась жизнь, ощущалась упругость, ощущалось что-то, что рвалось наружу, что составляло его, что было сжато им. А потом Вселенная взорвалась, и на мгновение человеку показалось, что он вовсе перестал существовать, поглощенный этим взрывом цветов. Все захлестнул ярко-изумрудный, принеся с собой тепло, его сменил синий, принеся с собой прохладу, и желтый, принеся с собой огонь… цвета были всем миром, и человек дышал карминным, голубым, оранжевым, и мажор тепла сменял минор холода, яростно, весело кружилась цветовая мистерия, и человек барахтался посередине, пытаясь найти свое имя, пытаясь вспомнить, зачем он и кто он, но память была цветом, и крик был цветом, и боль была цветом… А потом все раздробилось, смешалось, слилось и…

Меня зовут Наталья Петровна Чистова, и я существую, чтобы…

Наташа открыла глаза, тяжело дыша. Перед глазами все еще мелькали яркие всполохи, но мир ощущений, звуков и цветов уже обрел свою привычную разграниченность и четкость. Вокруг была тишина и грязно-серый цвет пасмурного дня.

Наташа растерянно осмотрелась. Она стояла на начале дороги, широкой и упругой, точно чья-то плоть, по-прежнему одетая в свой жемчужный сарафан, но исчезла гипсовая повязка с руки, и Наташа могла шевелить ею свободно, словно рука никогда и не была сломана. Широкая дорога круто уходила вниз и терялась где-то далеко в грязно-сером. Не было ни неба, ни земли, ни деревьев, ни людей — только дорога и блеклый свет вокруг.

Наташа подняла руки и посмотрела на свои растопыренные пальцы, потом прижала их к щекам и тут же отдернула — ощущение было странным и пугающим — она чувствовала свою кожу, но та словно совершенно утратила какую-либо температуру. Кроме того, девушке показалось, что она дотронулась до себя не снаружи, а изнутри, точно была заперта в самой себе, и та, в которой она была заключена, забыла о ней, выполняя что-то, очень важное, и остановка была равносильна не просто смерти, а вселенской катастрофе.

— Что это? — прошептала она и сделала несколько шагов вперед. Дорога ощутимо прогнулась под ногами, а потом вдруг толкнулась, как будто что-то живое отчаянно рванулось наружу. Вскрикнув, Наташа отпрыгнула назад, но бежать было некуда — и по бокам, и сзади дорога обрывалась грязно-серой бездонной пустотой.

Посередине дороги вспух небольшой бугор, потом втянулся и снова поднялся над поверхностью, из округлого стал продолговатым, снова выровнялся, а потом из дороги, словно из густой бурлящей грязи, вылезли шевелящиеся человеческие пальцы. За ними показались руки, потом темноволосая голова. Человек медленно рос из дороги, словно какое-то жуткое растение, и когда он поднялся над ней в полный рост, сделал шаг вперед, с едва слышным чавканьем оторвав ноги в старинных башмаках от подрагивающей поверхности, и его желтовато-смуглое лицо, обрамленное черной бородкой, повернулось к Наташе, она прижала ладонь к губам, поймав уже готовый вырваться наружу крик ужаса.

— Вот и завершилась цепь рождений и лет, — произнес человек и скрестил руки на груди. Его голос был мягок, дружелюбен и беспредельно приятен. — Рад встретиться наконец с тобой, милая моя Наташенька, весьма рад. Ты не представишь, с каким нетерпением ожидал я сего момента.

— Господи! — прошептала Наташа, опуская руку. — Не может быть! Андрей Неволин?!

Художник слегка поклонился, прижав ладонь к черному бархату камзола, и его длинные, до плеч, темные волосы колыхнулись.

— Пожалуй к нам, ангел мой, и ничего не бойся. Здесь ты дома. Гостеприимство — священная добродетель, редкая в дни твои, но здесь никто тебе не угрожает.

— Странно слышать от тебя о добродетели, — произнесла Наташа, внимательно разглядывая его лицо — то самое, которое она когда-то нарисовала, только глаза Неволина сейчас не были черными штрихами — они были живыми и ласковыми, но от этого казались еще страшнее. — Ты убил людей… Ты хотел убить меня.

Андрей Неволин улыбнулся и протянул к ней руку.

— Лишь с единственною целью — насладиться твоим обществом — иначе сие было невозможно. Но теперь ты здесь. Подойди ко мне, не бойся.

— Я не боюсь, — прошептала она и шагнула ему навстречу. — Бояться следует тебе. Поэтому ты хотел от меня избавиться. Поэтому ты убил моих друзей.

Говори с ним, пока идет работа. Говори со всеми ними. Но будь собой. Оставайся в себе.

Наташа протянула руку, и художник попытался взять ее, но в тот момент, когда их ладони почти соприкоснулись, появилась некая тонкая преграда, и как их пальцы не пытались обхватить друг друга, ничего не вышло. На мгновение лицо Неволина исказилось в злобной гримасе, но она тут же исчезла, уступив место абсолютному дружелюбию.