"Фантастика 2026-77". Компиляция. Книги 1-19 (СИ) - Разумовская Анастасия - Страница 522

— И ты тоже меня боишься, — сказала она и зажмурилась, чтобы не видеть его лица.

— Кого любят — не боятся. А я тебя люблю. Прощай, Наташа, иди. Там, на улице, твои жрецы тебя заждались!

Наташа услышала, как он вышел из комнаты, услышала звук открывающейся двери, долетел усилившийся шум дождя с улицы… а потом она сорвалась с места, пробежала через комнату и выскочила в коридор — как раз, чтобы увидеть в дверной проем шагнувшую в дождь фигуру с сумкой на плече и кожаной курткой, перекинутой через локоть… и поняла, что сейчас от нее в холодный ноябрьский дождь уходит все.

— Слава! — крикнула она, бросившись вперед, но натолкнулась на захлопнувшуюся дверь.

Что обычно делает человек, когда ему очень плохо? Он идет к другу. Еще чаще он идет к другу и вместе с ним напивается. Когда друга нет, он напивается один, и иногда подворачиваются люди, в которых он видит в этот момент друзей- друзей случайных, на пару рюмок. Из последнего, как правило, редко выходит что-то хорошее.

Наташе подвернулись «жрецы».

Вначале она не собиралась никуда ехать. Оглушенная, раздавленная случившимся, Наташа ушла в комнату, повалилась на кровать и, зарывшись в подушку, лежала молча, без слез, закрыв глаза. Она могла бы лежать так вечность — ей было все равно. Наташа понимала, что в том, что произошло, виновата была только она

…несчастный художник, все скормивший своему искусству… и вернуть Славу уже было не в ее власти и чем больше она об этом думала, тем глубже зарывалась в подушку. Но лежать ей пришлось недолго. Входная дверь осталась незапертой, и вначале Сметанчик, увидев, что Слава сел в «шестерку» и уехал, а затем Нина Федоровна и Ольга Измайлова осторожно вошли в дом и, увидев Наташу в столь плачевном состоянии, кинулись ее утешать, и все Наташины требования оставить ее в покое не возымели действия. Ее подняли, заставили переодеться, причесали, накрасили, вывели из дома и усадили в одну из машин. А спустя час она сидела за столом уютнейшего ресторанчика, название которого, едва узнав, тут же забыла, в компании «жрецов», всячески пытавшихся ее развеселить.

— Наташик, ну что ты ничего не ешь?! Смотри, какие всякие вкусные штуки! — Сметанчик пододвинула Наташе тарелку с каким-то удивительным салатом, и Наташа рассеянно начала есть, не чувствуя вкуса того, что глотает. — Ладно тебе убиваться… он, конечно, симпатичный, но и других немало! Да за тобой любой побежит!

— Света, не болтай о том, чего ты не понимаешь! — резко сказала Наташа и протянула руку к бокалу, в который Илья Павлович только что услужливо подлил шампанского. Бокал был уже не первым, и боль постепенно отступала, сменяясь чем-то мутным, отупляющим и не вполне понятным. Действие алкоголя никогда не доставляло ей удовольствия — обычно Наташа пила вино только ради его вкуса, но сейчас ей хотелось напиться так, чтобы хотя бы пять минут ни о чем не помнить. Она понимала, что в этом нет ничего хорошего, но ей казалось, что хуже, чем сейчас, быть уже не может. Уже некуда. И равнодушно наблюдая, как посреди овального зала Григорий неумело кружит в танце свою жену, а двое приезжих мужчин, которые вошли в число ее «жрецов» совсем недавно, танцуют с подхваченными тут же, в ресторане, девушками, Наташа пила бокал за бокалом, иногда ловя на себе встревоженные взгляды Кости Лешко.

То, что Костя поехал с ними, очень удивило Наташу. В отличие от своей матери, каждый раз при встрече пытавшейся поцеловать Наташе руку, Костя никогда не выказывал ей такой бурной благодарности. Если она заходила в гости, он просто разговаривал с ней, как с обычным человеком, и иногда Наташе казалось, что эти простые, дружеские беседы и теплый взгляд гораздо правильнее того бурного излияния чувств и слов, которые обрушивали на нее остальные. И Костя, побывав на одной из Наташиных посиделок, никогда больше не появлялся у нее дома, несмотря на то, что Измайлов не раз вызывался его довезти. Когда же Нина Федоровна в его присутствии принималась порхать вокруг Наташи, на его лице появлялась тонкая горькая усмешка. Не один раз Наташа пыталась как-то запретить Нине Федоровне вести себя подобным образом хотя бы при сыне, но у нее ничего не получалось. Костя оценил ее попытки, как-то коротко сказав: «Оставь. Бесполезно». И то, что сейчас он сидел напротив нее в ресторане, в компании «жрецов», было не просто странно — настораживало. Не выдержав, Наташа встала и, слегка покачиваясь, обошла стол, не обращая внимания на остальных. Костя напряженно сидел в своем кресле и, когда Наташа подошла к нему, тотчас, словно ждал этого, крутанул колеса и выехал из-за стола, молча мотнув головой в сторону балкона.

— Вы куда? — крикнул Илья Павлович, остановив на полпути ко рту вилку с аппетитным куском мяса. — Секретничать?!

— Ага, типа того! — отозвался Костя, не повернув головы. Официантка открыла им балконную дверь, предупредив, что на улице отнюдь не жарко, и удалилась, унеся на своих длинных ногах заинтересованный взгляд Лешко. Потом он тряхнул головой, что-то пробормотал и выехал на балкон, Наташа вышла следом. Кресло остановилось возле двери, Наташа подошла к широкой балюстраде и, повернувшись, облокотилась на нее, глядя на Костю.

— Ты хочешь со мной поговорить?

— Да, — Костя достал сигарету, закурил, потом, хмыкнув, поднес огонек Наташе. — Уезжай отсюда.

Ее лицо дернулось, и сердце в груди тяжело и больно стукнуло, потом Наташа криво улыбнулась.

— Уж не столковался ли ты с моим приятелем?

— Слава уехал, да? — спросил Костя. Не отвечая, Наташа отвернулась, хмуро глядя на пустынный берег, темную полоску выброшенных волнами водорослей, сидящего внизу, в скальной нише угрюмого, промокшего баклана. — Уезжай и ты. Пропадешь. Это все, — он махнул рукой назад, где за стеклом был зал и веселые, оживленно переговаривающиеся люди, — не для тебя. Они пытаются оправить тебя в золото, а уже на золото будут молиться. Они ничего не понимают. И мать моя ничего не понимает. Знаешь, — он затянулся сигаретой так сильно, что она затрещала, — мне никогда не нравились украшения из драгоценных камней. Камень — он должен быть сам по себе, а золото — само по себе. Золото — глупейший металл, и камню он не нужен — камень хорош сам по себе. Только тогда им можно любоваться, а как спрячут его в золото, так первым делом думаешь, сколько все это стоит.

— Да ты философ, Костя, — сказала Наташа, ежась от холода, и Лешко ухмыльнулся.

— Просто любитель камней, — он снова обернулся к окну и поманил Наташу рукой. — Подойдика. Что ты видишь?

Наташа встала возле него, недоуменно глядя в зал.

— Как что? Людей.

— Просто людей?

— Ну, — Наташа пожала плечами. — Людей, довольных жизнью. Можно сказать, людей счастливых.

— Удивляюсь я, что ты не замечаешь, что творится у тебя под носом! — Костя как-то нехорошо усмехнулся. — Они объединились вокруг тебя, проводят с тобой большую часть времени, ловят каждое твое слово, стараются тебе во всем угодить. Измайлов, между прочим, ушел с работы, где ему неплохо платили, этот толстячок Шестаков забросил все свои бизнесовские дела, да и эта… Кефирчик?

— Сметанчик, — машинально поправила его Наташа.

— Во-во! Ее место в Волгограде, а она торчит здесь. Моя мать при любой возможности пытается снова бухнуться тебе в ноги… эти два мужика — им бы отдыхать, баб клеить, а они тоже возле тебя трутся. Но ты у них, кстати, не лидер, ты — этакое божество, идол, которому они приносят жертвы — еда, вещи, посиделки вот эти ресторанные. А лидер, между прочим, Людка Ковальчук — как это сказать, главный служитель культа Великой Целительницы Натальи. Все прочие — прислужники. Людка, надо сказать, умная баба… скоро она всех вас скомпонует как надо, и, пожалуй, прочту я рекламу в газетке — твою рекламу. Ей-то, в отличие от остальных, нужно не твое благоволение, а деньги. Измайлов болтанул как-то, что мол общество «Просветление» скоро поднимет голову и пройдет по миру, неся свет и добро. У него, правда, в последнее время совсем мозги съехали… Ну, ты примерно понимаешь, о чем я толкую?