"Фантастика 2026-77". Компиляция. Книги 1-19 (СИ) - Разумовская Анастасия - Страница 541

…выпить смерть… загасить огонь… выпить, она так прохладна и сладка, и больше ничего… счастье, и нет превыше… ненавижу, ненавижу вас всех, ненавижу ваши тела, ненавижу, ненавижу… тебе ничто не поможет, только этот бокал из хрусталя боли и страха, наполненный смертью, она холодна и в ней отражаются звезды, только выпей и ты больше никогда…

Края дыры треснули, и черное начало отступать, с беззвучным упругим треском сдираясь со своих пленников, точно шкурка апельсина, выворачиваясь наизнанку, съеживаясь, продолжая терпеливо петь о прохладной сладости смерти. Она изо всех сил дернула ее, срывая до конца и принимая в себя, и страшная, наполненная ненавистью амеба пролетела сквозь нее, воспламенив на мгновение дикой, безумной жаждой и превратив в себя, кричащую, ненавидящую, обманутую, и исчезла, низвергнувшись в пустоту, и вместе с ней исчезло и все остальное…

Наташа пришла в себя, стоя на четвереньках рядом со стулом, из которого соорудила импровизированный мольберт. Она хрипло вздохнула, еще раз и еще, и на пол между ее расставленными руками упала красная капля. Закашлявшись, она провела рукой под носом и почувствовала кровь. Это напугало ее — никогда, если не считать работы над Дорогой, извлечение не оказывало на нее физического воздействия. Но и то, что она только что видела, не было обычным — оно было необыкновенно сильным и… оно было д р у г и м. Наташа его не узнала — в нем не было ничего общего с тем, что она когда-то вытащила из Кости. Оно было не просто другим, оно даже имело другую природу… оно так же разнилось с предыдущим, как вода с землей. Неужели короткая жизнь взаперти настолько его изменила?

Наташа приподнялась, опираясь на стул и взглянула на лист. Да, она была здесь вся — черная, влажная, дикая, и на мгновение ей показалось, что еще не просохшие мазки туши колеблются, словно нечто упорно пытается обрести украденную свободу, вернуться туда, откуда его вырвали, и насытиться. Она отвернулась от картины и встала, пошатываясь. Комната плыла перед глазами, остатки черного жара потухали в мозгу. Вернулась боль в спине, и Наташа почти приветствовала ее — это было ощущение реального мира, ее мира, и у боли не было ни цвета, ни голоса. Она взглянула на Костю — он обвис в своем кресле на натянутых веревках с безжалостно вывернутыми назад руками, безжизненно свесив голову. Осторожно ступая, Наташа подошла к нему, наклонилась и приподняла ее.

— Костя, — она легко похлопала его по мокрым от пота, мертвенно бледным щекам, почти готовая к тому, что сейчас на нее снова взглянет нечто безумное и страшное. Но когда Лешко открыл глаза, Наташа облегченно вздохнула и вытащила скомканный галстук у него изо рта, не отрывая взгляда от прежнего знакомого лица.

— Наташка, — хрипло шепнул он и, закашлявшись, сморщился от боли в стянутых руках. — Ты?.. Развяжи меня…

— Сейчас, — она заглянула за спинку кресла, потом схватила валявшиеся на полу окровавленные ножницы и принялась разрезать путы — о том, что-бы развязать множество намертво затянутых узлов нечего было и думать. Освободившись, Костя начал осторожно трясти руками, чтобы восстановилось кровообращение, морщась и охая, и на руках от локтей до запястий начали наливаться длинные синяки. Уронив ножницы, Наташа опустилась на пол, тупо глядя на неподвижные ноги Лешко.

— Все, — сказала она. — Все. Успела! Господи, успела!

Костя протянул руку и несильно потянул ее за плечо, заставив встать, и, взглянув ему в глаза, в которых не осталось и следа недавней ярости и дикой наркотической жажды, Наташа подалась вперед и обняла его за шею, с ужасом думая о том, что могло бы случиться, если бы она опоздала.

— Откуда ты взялась? — Костя заставил ее отклониться и, закинув голову, посмотрел ей в лицо, крепко держа за руки. — Что это было?! Что это было такое?!

— Кто-то сломал твою картину, и к тебе вернулось то, что я забрала. Но теперь уже все кончилось, не волнуйся.

— Ты опять рисовала?! — спросил он упавшим голосом. — Ты рисовала… из-за меня? Черт! Я…

— Иначе нельзя было. Но теперь бояться нечего, теперь твоя картина снова у нас. Ты что-нибудь помнишь?

Лицо Кости исказилось, и в глазах на мгновение мелькнул ужас.

— Боль. Никогда еще мне не было так больно — словно я горел заживо, горел и снаружи, и изнутри. Помню какие-то куски… лицо матери, твое лицо… крики… но я словно был очень далеко отсюда… Понимаешь, я чувствовал боль… но в то же время словно смотрел на все как-то со стороны… я не мог даже пальцем шевельнуть — все словно делал кто-то другой… нет, не могу объяснить… Ну, все равно что сидеть во взбесившемся скафандре, не знаю… Наташ, а мама?..

— Она на кухне, цела и невредима.

— Слава богу! А что с твоей рукой? — он сжал ее пальцы. — Это я сделал?!

— Не ты, а то, что выпустили. И хватит об этом! Зарастет как-нибудь!

В комнату влетела Нина Федоровна и с криком кинулась обнимать сына. Наташа отошла в сторону, взглянула на часы и с удивлением поняла, что на этот раз работа заняла всего лишь час. «Совершенствуемся», — кисло подумала она и начала торопливо собирать с табуретки рисовальные принадлежности, поглядывая в окно и слыша, как Костя что-то успокаивающе бормочет Нине Федоровне. Поставив пакет рядом со стулом, Наташа еще раз взглянула на картину и пошла в ванную, где старательно умылась. Кровь из носа больше не шла, и она успокоилась, потом оглядела себя. Серебристые брюки были безнадежно испорчены, белый лифчик заляпан кровью, и в общем она выглядела, как человек, только что совершивший убийство. Наташа стащила с себя рыжий парик и еще раз взглянула на часы — было начало третьего. Теперь можно вспомнить и о людях, карауливших ее возле «Идальго», — не исключено, что они могут появиться здесь. Она вернулась в комнату и попросила Нину Федоровну выйти. Та подчинилась, глядя на нее с обожанием и суеверным страхом.

— Ты… хоть оденься — замерзнешь, — сказал Костя. Наташа взглянула на валявшийся на полу свитерок, бывший недавно светленьким и нарядным, подобрала кожаную куртку и, ежась натянула ее на себя.

— Как ты себя чувствуешь?

— Жутко хочется спать. Ты-то как, девчонка? Ты молодец, ты даже не представляешь себе, какая ты… — Костя мотнул головой. — Знать бы, какая тварь это делает… и если Ковальчук.

— Ковальчук мертва.

— Как?! — Костя вскинул на нее ошеломленный взгляд. — Она…

— Да, и Борька тоже, и еще пятеро. С ними случилось то же, что и с тобой, потому я и приехала. Слава богу, я успела.

Костя сжал кулаки и откинулся на спинку кресла.

— Не понимаю, — внезапно сказал он. — Это же дурость! Я…

— Когда ты последний раз видел Измайловых?

— Измайловых? — он растерянно пожал плечами. — Не помню. Кажется, дня два назад… нет, три, точно, три… Ты думаешь, они тоже…

— Я ничего не думаю. Теперь слушай: сейчас я схожу к ним, проверю. Телефон у них занят, так что, наверное, они дома, правда, я звонила давно… Пока меня не будет, вызови такси и собери что-нибудь из вещей — что успеешь. Я отвезу вас к своей матери — здесь вам нельзя оставаться. Если это делает кто-то из оставшихся, то он знает, где ты, и скоро сюда приедут. Они уже появились, как ты и предсказывал.

— Ты не можешь идти к Измайловым одна! — резко произнес Костя и ударил кулаками по ручкам кресла. — Мне бы сейчас встать! Не смей к ним ходить, слышишь?! Это глупо!

— Да, глупо. Но я должна… может, им нужна моя помощь. А вы собирайтесь — времени в обрез. Послушай меня, ладно?! И присматривай за картиной.

— Наташка!

Не оглядываясь, она взяла пакет и вышла из комнаты. Помедлив, зашла на кухню, кое-как прибранную Ниной Федоровной, и взяла из ящика один из ножей, сама не зная зачем — вряд ли она сможет воткнуть его в кого-нибудь из Измайловых, даже если они на нее бросятся. Попутно она заметила, что рука у нее не дрожит. Это было хорошо. Но ненормально.

Выйдя на улицу, Наташа мгновенно замерзла — тонкая кожаная курточка и легкие брюки были плохой защитой от поднявшегося колючего ветра. Стуча зубами, она побежала к дому Измайловых, слегка склоняясь набок — спина давала о себе знать.