"Фантастика 2026-77". Компиляция. Книги 1-19 (СИ) - Разумовская Анастасия - Страница 666

— А какие были бы убедительными?

Наташа быстро вскидывает на меня глаза.

— Ты знаешь. Но это… — она безнадежно машет рукой. — Может, нарисовать этот диван?.. Нет уж, я даже, кажется, догадываюсь, каким он получится.

Она садится в кресло и начинает крутить ручку настройки приемника, а я стою. Думаю. Два дня — это, конечно же, не срок. Хотя, по сравнению с прошедшим месяцем, это все равно, что два года. Нужно, чтобы таких дней было больше, нужно, чтобы Наташа продолжала «лечиться», продолжала работать над собой, а для этого, помимо всего прочего, нужно доверие — абсолютное. И я знаю, как это доверие создать — мысль появилась еще когда Наташа заканчивала третий рисунок, и теперь прыгает в мозгу, как назойливый воробей. Но это опасно, чертовски опасно для нас обеих. Стоит ли того доверие? Я думаю, отвернувшись от Наташи, чтобы она не видела моего лица. Вот уж, как выражался в свое время Вовка-Черный Санитар, из огня да на кухню, где тебе раскаленную кочергу сунут в… ладно. Если уж идти, так до конца. Я деловито оглядываю комнату.

— Где мне лучше сесть?

— В смысле? — она смотрит недоуменно. Я ладонями рисую в воздухе квадрат.

— В том самом. Давай, пока солнце хорошее.

— Что?! — она медленно поднимается, уже поняв, потрясенная, глубоко шокированная. — Вита, ты… ты с ума сошла?!!

— Давным-давно. А что, для тебя это новость? Давай, пошевеливайся, пока я не струсила окончательно!

— Ты понимаешь, что ты…

— Прекрасно понимаю, иначе не предложила бы.

Ее глаза суживаются, и в щелках между веками разгорается злость.

— Еще одна проверка?! А тебе еще не…

— Тренировка, душа моя! Лучшая тренировка, чем ты могла себе представить. Или эта дурацкая ваза тебя больше привлекает?! Я думаю, нет.

— Два дня, — бормочет Наташа растерянно. — Это не срок. Я даже не… мне нужно больше времени… у нас ведь есть время, чтобы…

— Я не знаю, есть ли у нас время. Я не знаю, сколько еще его у нас будет. Зато знаю, что удержаться на позициях труднее, чем захватить их.

— А вдруг… а вдруг я сделаю что-нибудь?

— А ты не делай.

Она начинает быстро ходить по комнате, качая головой и что-то бормоча, потом резко останавливается, словно налетев на невидимую стену.

— Я ценю, но это слишком! Я на это не пойду! А ты точно сошла с ума! — Наташа для большей убедительности тычет в мою сторону сразу двумя указательными пальцами. — Совершенно!

— Голуба, ты нужна мне как художник, а не психиатр. Давай, давай, Тициан, не томи девушку! Как говорили древние, кончай базар — гони товар! Так что бери орудие производства и начинай производить.

Но теперь все намного труднее. Потому что наблюдаю не только за ней, но и за собой. Лишаюсь ли я чего-то? А может напротив, приобретаю? Удерживаю на губах отвлеченную улыбку, о которой попросила Наташа, стискивая при этом зубы, чтоб не стучали, и плотно прижимаю ладони к согнутой ноге, чтобы Наташа не видела, как дрожат пальцы. Страшно? Не совсем то. Мое состояние можно выразить добрым десятком длиннющих сложных предложений — ощущения такие, что им никак не вместиться в это простенькое определение. Это можно высказать только на языке тех же ощущений… эмоций…язык… письма… Выискиваю внутри себя чужое присутствие и в то же время стараюсь найти это присутствие и в Наташе — присутствие другой Наташи. Но пока не видно. Ее лицо страшно напряжено — перекошено от напряжения так, словно она откусила здоровенный кусок лимона и теперь никак не решится его разжевать, и, откровенно говоря, смотреть на нее жутковато. Но все это лицо той самой Наташи, которая накануне говорила о любви и о славном дне и желала мне спокойной ночи. Господи, быстрее бы все это кончилось! А ты держись — если сможешь нарисовать меня, то сможешь и других, и может быть, тогда все пойдет как надо.

Долго… Самая длинная картина… или время сейчас идет по-другому… идет ли?..

Наташа роняет карандаш. Только что он был частью ее руки, словно живой, из плоти, и тут вдруг снова превратился в обычный карандаш и выскальзывает из пальцев, будто отломавшись от них, как высохший черешок листа, ненужный, забытый. Несколько секунд она смотрит на свой рисунок, потом, слегка улыбнувшись, опускается на пол рядом с импровизированным мольбертом из стула и доски и, склонившись, закрывает лицо ладонями, и, будто этих ладоней мало, сверху из развалившейся прически наползают еще медные пряди волос.

— Что?! Все?! — панически спрашиваю я и так же панически роюсь в себе — чего не хватает, что пропало,

что вытащили

но разве так сразу поймешь? В глаза не смотрела… и что?! А что ей у меня забирать-то? Я, конечно, далеко не ангел, но… А ведь она говорила… тогда в Волгограде шел снег… давно, очень давно…

Если б мне довелось нарисовать тебя, ты получилась бы со множеством лиц… ты вообще состояла бы из одних чужих лиц… и со своим лицом внутри. Ты хорошо умеешь носить чужие лица, правда? Как и сейчас. Притворство и ложь — твои пороки! Притворство и ложь…

Я пытаюсь выскочить из кресла, но это у меня почему-то не получается, и я только и делаю, что принимаюсь уныло, даже как-то замогильно бубнить, закатывая в этот бубнеж рвущиеся наружу истеричные вопли:

— Давай, я посмотрю, давай ее сюда — я посмотрю, что получилось, давай, я гляну, давай ее сюда…

Наташино лицо, мокрое и блестящее от пота, выныривает из волос и ладоней, и она скрипуче говорит:

— Я очень довольна…

— …я посмотрю, давай ее сюда…

— … этой работой.

Она снимает лист с доски и несет его ко мне, как-то очень медленно, и за это время я успеваю многое себе представить на этом листе — либо я там такая, как она тогда сказала, либо… я увижу какого-то маньяка с моим лицом, с перекошенными губами и лисьими глазами, убийцу, только-только отмывшего руки, смакующего в памяти, как… Лист опускается ко мне, и я застываю. Контраст с тем, что я успела себе представить, настолько велик, что больше минуты я не могу произнести не слова, только беззвучно шевелю губами, и лишь потом появляется звук:

— Кто это?

— Ты, конечно. Разве не узнаешь? — в ее голосе проскальзывает легкая обида.

И правда, у девушки на рисунке мое лицо, мои волосы, шея, плечи, руки и кольца на пальцах тоже мои. И, хотя я и сидела в этот раз по-другому, поза у нарисованного человека тоже моя — ладони сложены и прижаты к левой щеке и голова чуть склонена влево — я так делаю иногда, когда над чем-то глубоко задумываюсь, сидя за столом. Но на этом сходство заканчивается. На рисунке не я. На рисунке улыбчивый озорной ангел из мира, никогда не ведавшего зла, — ангел, не знающий ни лжи, ни притворства, ни ненависти, ни крови, ни тщеславия, — странное чистое неземное существо, которое словно светится изнутри и несет в себе только любовь и покой. Мне кажется, что я держу в руках икону, и вспоминать свой недавний страх стыдно до рези в глазах.

— Разве она не хороша? — произносит Наташа удовлетворенно. — Я еще никогда не рисовала ничего лучше. Даже не знаю, смогу ли еще когда-нибудь…

— Но как же ты смогла… как у тебя получилось… так быстро, без всякого перехода, после всех тех картин?..

Она улыбается — слегка удивленно, словно вопрос ей кажется странным, даже нелепым.

— Ты мой друг.

Я молчу, продолжая смотреть на картину. На картине действительно не я — на картине Наташино отношение ко мне. Я не знаю, что сказать. И слова, и картина ошеломляют, и, казалось бы, теперь все должно бы быть ясно, но для меня все запутывается еще больше, потому что становится слишком открытым, а абсолютная открытость у меня всегда вызывает наибольшие подозрения… Ох, паранойя? Девушка на рисунке улыбается мне моими губами — уж ей-то все известно… Я молчу и, наверное, делаю это слишком долго, потому что лицо Наташи начинает меняться, и я поспешно говорю:

— Значит, получается, что рисуя не своим обычным способом, ты рисуешь не то, что видишь, а только то, что думаешь и чувствуешь?

— Не знаю, я пока еще не разобралась, — Наташа встает и потягивается, не глядя на меня. — Я еще… Ну, во всяком случае, в этот раз я не нарисовала ничего плохого, правда? Пойду сполоснусь, а то вся взмокла, пока работала. Жарко сегодня, да?