Твое любимое чудовище (СИ) - Сорока Кира - Страница 16

Тяну Женю за собой, поднимаю на ноги. Прижимаюсь спиной к стене — так хотя бы сзади никто не подберётся. Пробираемся через темноту, спотыкаясь о чьи-то вещи. Так и двигаемся вдоль стены, пока не упираемся в угол.

Крики продолжаются. Зал пустеет. Голосов всё меньше.

Внезапно чувствую руку на своём плече. Кто-то стоит сзади. Прямо за мной.

Но я же у стены…

Рывок — Женю отдирают от меня. Она визжит, но голос быстро обрывается, будто ей зажали рот.

— Женя! — кричу я и тянусь к ней в темноте.

Рука на моём плече сжимается, разворачивает, толкает в спину.

Это розыгрыш. Это посвящение. Просто тупые старшекурсники в идиотских костюмах.

Кто-то грубо перехватывает меня за запястья. Я не кричу. Не дам им такой радости. Пусть думают, что облажались и мне не страшно.

Хватка на запястье становится жёстче.

Меня тащат куда-то вперёд. Упираюсь ногами, пытаюсь вырваться — бесполезно, пальцы как тиски. Колено врезается во что-то твёрдое, боль прошивает до бедра, но меня волокут дальше. Поворот, ещё поворот, скрип двери — и меня впихивают внутрь.

Здесь почему-то чуть светлее, чем было там. Наверное, для того, чтобы я смогла разглядеть весь масштаб катастрофы.

Маленькое, очень-очень маленькое помещение. Стены так близко, что можно расставить руки и коснуться их.

Кладовка.

Боже… нет!

Разворачиваюсь и дёргаюсь к двери. Та пока не закрыта, и я могу выскользнуть снова в ту тьму. Лучше туда!

Но когда я оказываюсь в дверном проёме, передо мной словно вырастает стена. Живая стена.

Меня толкают обратно, и эта стена протискивается вслед за мной. Вот тогда дверь закрывается.

Нет-нет-нет-нет.

Пячусь назад, правда, быстро упираюсь лопатками в стену.

Таращусь на человека в балахоне, на белую маску.

Этот человек сначала снимает капюшон, а потом открывает и лицо.

Сглатываю, колени подгибаются.

Филипп. Ну конечно. Кто же ещё⁈

Глава 14

Ночь посвящения. Часть 2

Фил

Эвелина раскладывает на столе инвентарь. Прибор, который вырубит фонарики, маски, верёвки, жидкость с хлороформом, огромные портняжные ножницы.

— Это что, малыш? — подваливает к ней Ларин. — Ты сегодня хочешь быть очень плохой? Собралась кого-то зарезать?

— К сожалению нет, — её глаза сверкают азартным блеском.

— Зачем ножницы, Эля? — вклинивается Северцев.

Свита Эвелины хихикает в сторонке. Походу в курсе плана.

Эвелина не спешит отвечать. Берёт в руки ножницы, щёлкает ими. И коварно смотрит на меня.

— Когда запрём Ульяну, там будут лежать эти ножницы, — говорит она, улыбаясь. — Бедняжка будет проситься выпустить её. Она же так боится замкнутых пространств. И мы выпустим, конечно. Сразу после того, как она отрежет себе косу.

Я приподнимаю бровь.

— Что за бред?

— Кстати, идея огонь, малыш, — поддерживает её Ларин.

Северцев цокает языком, и по его мимике непонятно, за он или против.

А я конечно против. А значит Эвелина идёт нахер с такими идеями.

— В чём дело, Филипп? — Эля идёт ко мне, щёлкая ножницами. — Тебе жалко её волос?

— Ты даже не уверена, что она боится замкнутого пространства.

Эля бросает взгляд на Голубеву.

— Ну если Тина ошиблась, значит мы отрежем волосы ей.

— Я не ошиблась, Эль, — блеет Голубева. — Она точно споткнулась на этом пункте. Это её единственная фобия.

— Ну вот, — Эля вновь плавно двигается ко мне. — Либо пусть Ульяна борется со своим страхом, либо пусть отрезает косу. Мы же не чудовища. Мы выбор даём.

Протягиваю руку.

— Дай мне ножницы, Эля.

— Зачем? — резко пятится назад.

— Я сам их ей вручу.

Она показательно смеётся, поглядывая на своего дружка. Ларин скупо поддерживает её веселье, но правда затыкается, когда я начинаю надвигаться на Элю.

— Фил, не заводись, — вклинивается между нами Артём. — Ничего с твоей родственницей не будет.

— Она мне не родственница, дебил. И если твоя подружка не отдаст мне ножницы, ты найдёшь её на рассвете с вспоротым брюхом.

Эвелина охает и швыряет ножницы на стол.

— Спасибо тебе, Сабуров. Вот такой ты друг, да?

— Друг? — смотрю на неё поверх плеча Артёма.

Стушевавшись, Эля отходит к подружкам.

Северцев хлопает меня по плечу.

— Вот иногда я думаю, ты и правда псих, Филя, — звучит это со странным восхищением.

— О таких вещах лучше не думать, — бросаю ему.

Забираю ножницы, сажусь у стены, вытягивая ноги. Закуриваю. Пытаюсь расслабиться.

Никакие, сука, волосы ей не отрежут. Её волосы, её тело, её страхи — это всё моё. Она там внизу, в старом лекционном зале, ждёт начала посвящения. Но дождётся только меня. Я — её посвящение. Ведь она боится меня больше, чем замкнутого пространства.

На улице темнеет. Мы собираемся, надеваем маски.

Маски не бутафорские. Северцев не поскупился — в глазных прорезях линзы ночного видения. Натягиваю свою, и мир за белым пластиком становится зеленоватым, резким, чужим. Каждая тень как на ладони.

Рома проверяет свою, вертит в руках.

— Красиво, — говорит с каким-то детским восторгом. — Прямо маньяки из фильма.

— Ты и есть маньяк, Рома, — бросает Эля, натягивая капюшон.

Балахоны чёрные, длинные. Маркалова хихикает, крутится перед куском зеркала на стене. Маскарад, блять.

Северцев подходит ко мне.

— Филь, мы с тобой берём борзых. Там человек пять, которые точно не будут лежать тихо.

Киваю.

— Ножницы забрал?

Хлопаю по карману балахона, они там.

— Ахматову берёшь после, — добавляет Рома. — Когда закончим с остальными.

— Я помню.

— Без самодеятельности.

Не отвечаю, иду первым.

В дверном проёме Эля догоняет.

— Ты же не обиделся на меня, — шепчет и касается моего бедра. — У нас же с тобой всё хорошо, да?

— Не понимаю, о чём ты, — бросаю небрежно.

Ларин за спиной буквально дышит мне в затылок, но всё ещё ничего не знает про свою девицу.

Спускаемся по боковой лестнице.

Зал я уже видел сверху — час сидел на втором этаже, смотрел через щель в перекрытии. Знаю, кто где лежит. Кто не спит, кто уже вырубился, кто болтает с соседями. Тридцать с лишним человек на пледах, с термосами, с едой. Одна притащила плюшевого медведя. Студенческий лагерь.

Ульяна — у дальней стены, в углу. Рядом подружка. Обе не спят. Ульяна привалилась к кирпичу, смотрит в потолок, коса на плече. Она теребит браслет на запястье, явно нервничает.

Рома поднимает руку. Показывает три пальца. Потом два. Один.

Щелчок.

Фонарики дохнут разом. Все до одного, одновременно, как будто кто-то выдернул из каждого батарейки.

Секунда тишины. Может две. Мозг не успевает понять, что произошло — темнота пришла слишком быстро, слишком полно. Абсолютная, непроглядная. Для них.

Для меня — зелёный мир, чёткий, как днём.

— Эй!

— Какого чёрта⁈

— Мой не работает!

— Это старшаки! — кричит кто-то, и голос вибрирует, срывается. — Часть посвящения!

Начинаем.

Первую забирает Эля. Девчонка с крайнего пледа — сидела одна, обхватив колени. Эля подходит бесшумно, зажимает рот, уводит. Через линзы это выглядит как фокус — была и нет. Плед пустой, только вмятина осталась.

Крик. Девчачий, пронзительный. Соседка заметила.

— Лена! Лена, где ты⁈

— Она только что была рядом!

— Как рядом⁈ Куда делась⁈

Паника поднимается. Я стою в темноте и смотрю, как она расползается по залу — от одного к другому, как зараза. Люди вскакивают, хватаются друг за друга, сбиваются в кучки. Кто-то плачет. Кто-то колотит в дверь, но её мы заперли снаружи.

Ещё крик. С другой стороны зала. Ещё один. И ещё.

Если бы первокурсники могли видеть то, что вижу я, — они бы увидели, как мы скользим между ними. Бесшумно, точно, каждый знает свой сектор.

Перевожу взгляд на угол.

Ульяна уже на ногах. Тянет Женю за руку, поднимает, прижимает к себе.