Твое любимое чудовище (СИ) - Сорока Кира - Страница 35

Филипп стоит в центре гостиной. Без футболки, с безумными глазами. Грудь ходит ходуном, вены на предплечьях вздулись так, что видно каждую.

Его взгляд впивается в руку отца на моём бедре.

— Убери. Руку.

Всеволод убирает ладонь. Откидывается на спинку дивана. И улыбается.

Улыбается.

У меня от этой улыбки внутри всё переворачивается.

— Филипп. Мы просто разговаривали. Ульяна расстроена, я просто…

— Я видел, как ты разговаривал.

— Ты видел то, что хотел увидеть. Как всегда.

Филипп пересекает гостиную в три шага. Хватает отца за ворот рубашки, рывком поднимает, встряхивает.

— Фил, не надо! — вскакиваю с дивана.

Он не слышит. Тот Филипп, который шептал мне в машине «малыш, я понял», который гладил моё лицо губами — исчез. Остался другой. Тот, о котором ходят слухи в академии. Псих, чудовище с диагнозами.

Он мощно бьёт отца в лицо.

Кровь из разбитой губы брызжет на белую рубашку.

Всеволод не падает. Вытирает рот и произносит спокойно:

— Животное. Ни капли контроля.

Филипп бьёт снова. В скулу, в грудь, в плечо. Всеволод отступает, пошатывается, но не поднимает рук. Принимает удары с терпеливой гримасой человека, который знал, что так и будет. И мне вдруг становится страшно. Не за Всеволода — за Филиппа. Потому что его отец подставляется намеренно. Словно провоцирует.

— Хватит! — бросаюсь между ними, упираюсь ладонями в грудь Филиппа. — Остановись! Посмотри на меня!

Его глаза — два чёрных колодца. Зрачки затопили радужку, ничего живого. Он смотрит сквозь меня. Только на отца. Только на него.

Отодвигает меня в сторону. Не грубо — просто убирает с дороги.

Хватает отца за горло и вжимает в стену. Всеволод хрипит, лицо наливается багровым. Он уже не улыбается.

— НИНЕЛЬ! — ору я в темноту дома.

Колочу Филиппа по спине, по плечам, тяну его руку от горла Всеволода. Бесполезно. С тем же успехом можно сдвинуть бетонную плиту.

Нинель влетает в гостиную в халате, с всклокоченными волосами. Бросает лишь один взгляд на происходящее, разворачивается и исчезает в дверях кухни. Возвращается почти мгновенно со шприцом в руке.

Господи, что это?

Она держала его наготове? Мне дурно от осознания.

— Филипп! — командует Нинель. — Отпусти его! Сейчас же.

Филипп не реагирует, и Нинель подбирается к нему.

Я хочу вмешаться… И не могу.

Если Филиппа не остановить, он убьёт отца.

Нинель подходит сбоку. Стягивает колпачок зубами, выплёвывает на пол. Левой рукой берёт Филиппа за плечо — коротко, цепко, обозначая присутствие. И втыкает иглу.

Поршень идёт вниз.

Три удара моего сердца — и пальцы Филиппа разжимаются. Всеволод сползает по стене, хватая ртом воздух — судорожно, жадно, со свистом.

Филипп отшатывается. Его качает из стороны в сторону. Взгляд ползёт по пространству.

— Уля… — шепчет он.

Я бросаюсь к нему.

Его колени подламываются. Он опускается на пол, упирается ладонью в мрамор и проезжает рукой по осколкам вазы. Стекло впивается в кожу, кровь расползается по полу.

— Уля… — повторяет он тихо, слабея на глазах.

Я его держу и не могу удержать.

И слова не могу сказать — в моём горле застрял ком.

Глаза его закрываются. Тело обмякает и заваливается вперёд. Подхватываю его голову, не даю удариться о пол. Прижимаю к себе. Дыхание Филиппа замедляется.

Глажу его мокрые волосы. Слёзы текут по моим щекам, капают ему на лоб, смешиваются с кровью на полу.

Слышу хриплый, но твёрдый голос Всеволода:

— Нинель, позвони Леониду. Пусть завтра забирает его.

Глава 34

Мое любимое чудовище

Фил

Сижу на подоконнике, высунув ноги в окно. Сигарета тлеет между пальцами. Руки подрагивают.

Дождь хлещет в лицо, ледяные капли ползут по груди.

Накидываю капюшон толстовки на голову, но она остаётся расстёгнутая. Пальцы не слушаются, не смогу застегнуть молнию…

С трудом доношу сигарету до губ, затягиваюсь. Сигарета мокнет от дождя, выбрасываю её.

Разглядываю вспоротую ладонь, потом костяшки пальцев. Кровь на них запеклась в толстую корку.

Его кровь. Или моя.

Последнее, что помню, — это ублюдка отца, которого мечтал задушить, прикончить, разорвать на куски.

И я помню её лицо. Огромные глаза, наполненные страхом, отчаянием даже.

Но я не помню, как сюда попал.

Должен был проснуться на полу гостиной, а проснулся в своей постели. Ульяна спала рядом. Она и сейчас там, прямо за моей спиной, на моих чёрных простынях.

Я не стал её будить.

Её вообще не должно здесь быть.

Меня скоро заберут… А ей надо бежать.

— Фил… — её слабый шёпот за спиной.

Или мне просто кажется.

Шум дождя путает мысли.

— Филипп…

Прикосновение к плечам. Нежное, невесомое.

— Ты весь промок… Пожалуйста, давай закроем окно.

Сижу, не двигаюсь, смотрю в одну точку перед собой.

Тело ватное, чужое. Но это мелочи вообще-то. Просто эффект после укола, который скоро пройдёт.

А вот разум — хуже. Как будто кто-то выгреб из черепной коробки всё содержимое и набил её мокрой ватой. Эмоции, мысли, страхи — всё это где-то есть, я знаю, что оно существует. Но не могу дотянуться. Не чувствую ничего, кроме тупой гулкой пустоты.

— Филипп, пожалуйста.

Она обнимает меня сзади. И теперь я остро ощущаю не свою дрожь, а её.

Хотя бы что-то ощущаю.

Позволяю Уле стащить себя с подоконника, и мы оба валимся на пол. Она забирается на меня, обхватывает ладонями моё лицо. Заглядывает в глаза. Ищет меня там, внутри, за ватной пустотой.

И я откликаюсь.

Не сразу. Не целиком. Но что-то в самой глубине вздрагивает и тянется к ней.

— Ты ледяной, — шепчет Уля. Её пальцы забираются под мокрый капюшон, зарываются в волосы. — Пойдём в кровать. Встать можешь?

Могу. Наверное. Не уверен.

Она помогает мне подняться. Доводит до кровати, усаживает на край. Стягивает с меня толстовку — осторожно, рукав за рукавом, как с больного. Я и есть больной.

Мокрая ткань шлёпается на пол. Уля опускается на колени, стаскивает носки. Потом берётся за джинсы. Пальцы у неё тёплые, и там, где они касаются кожи на животе, пустота ненадолго отступает.

Джинсы ползут вниз. Я остаюсь в одних боксёрах, мокрый, в мурашках, и мне должно быть холодно, но я не чувствую температуру. Только её руки. Только их.

Уля откидывает одеяло, укладывает меня, забирается следом. Прижимается всем телом — грудью к моей спине, лбом к моему затылку. Настоящая, тёплая, живая. Натягивает одеяло на нас обоих и обнимает, просунув руку мне под мышку, положив ладонь на грудь. Туда, где сердце.

Лежим.

Дождь за незакрытым окном шумит, ветер треплет штору.

Её дыхание щекочет шею. Пальцы медленно гладят грудь — вверх, вниз, по рёбрам, по ключице. Не гладят даже — просто трогают. Будто Уля убеждается, что я здесь. Что я настоящий. Что я живой.

Перехватываю её руку. Подношу к губам. Целую ладонь.

— Филипп, я так испугалась за тебя, — сдавленно шепчет она. — Такое не должно повторяться. Никогда. Это… безумие. Это всё просто ужасно.

Её потряхивает мелкой дрожью.

Разворачиваюсь к ней лицом.

— Шшш… Не надо.

Не хочу её слёз. Мне больно от них. Больно совершенно новой ни на что не похожей болью.

Касаюсь её щеки. Она поворачивает голову и целует мою ладонь.

Её губы находят мои. Я отвечаю на поцелуй. Медленно, потому что быстрее не могу. Каждое движение даётся с усилием, будто двигаюсь под водой.

Но мне нужно это. Нужно касаться её. Нужно чувствовать, что хоть что-то в этом мире — моё. По-настоящему моё.

Стягиваю с неё мятое платье через голову. Она помогает, приподнимается, и на секунду я чувствую, как её сердце колотится под моей ладонью — часто и испуганно.

— Больно? — спрашивает она, касаясь раны на моей руке.

— Нет… Больнее внутри.