Твое любимое чудовище (СИ) - Сорока Кира - Страница 39

А я просто хочу, чтобы он был счастлив.

Теперь крыша новая. Окна — большие, в тёмных рамах — Фил вставил сам. Внутри работает отопление, на втором этаже перестелены полы. Снаружи всё ещё страшновато, но это временно. Фил говорит — к осени будет красиво. Я ему верю. Он всё, что обещает, делает.

Слышу тихую музыку. Что-то тяжёлое, гитарное — его обычный мрак, от которого у меня сводит зубы. Но я давно перестала жаловаться, потому что заметила: он включает музыку, только когда ему хорошо. Когда плохо — работает в тишине.

Сегодня ему хорошо.

Обхожу дом и нахожу его на террасе. Вернее, на том, что через пару недель станет террасой. Пока это скелет из балок: часть уже обшита новыми досками, отшлифованными вручную, а часть торчит голыми рёбрами. Фил на коленях над чертежом, разложенным прямо на досках. Карандаш за ухом, рулетка в руке. Он без футболки, на спортивных штанах пыль и щепки, светлые волосы слегка взъерошены и в них играют солнечные блики.

Красивый до умопомрачения.

Стою в сторонке, любуюсь им и тем, как он сосредоточенно чертит там что-то.

Фил спроектировал всю конструкцию сам. Рассчитал нагрузки, углы, сток дождевой воды. Четыре года инженерного факультета — не зря. Не так он, наверное, представлял применение диплома, но какая разница.

Для него просто важно создавать, а не разрушать.

Он меня не замечает. Хмурится, двигает губами, видимо считает в уме. Потом записывает цифру прямо на доске карандашом, поднимается, берёт пилу. И вот это движение — как он выпрямляется, перехватывает пилу, уверенно ставит доску на козлы — в нём столько спокойной силы, что у меня каждый раз что-то сжимается в груди. Он раздался в плечах за эти три года, стал ещё крепче. Мужественнее. И этот дом он восстанавливает с таким упорством, словно заново строит самого себя.

А может, так оно и есть.

Ставлю пакеты на землю.

— Краску привезла, — говорю я, приближаясь.

Он вздрагивает и оборачивается. И вот она — его улыбка. Секундная, одним уголком, которая появляется раньше, чем он успевает её контролировать. Я коллекционирую эти улыбки. Три года, а они всё ещё редкость.

Филипп выключает музыку, спрыгивает с террасы, забирает у меня пакеты в одну руку, а второй осторожно притягивает к себе за талию.

Не целует. Прижимается лбом к моему лбу. Глубоко вдыхает, а потом расслабленно выдыхает.

Всё, я тут.

Он не признаётся, но я знаю. Каждый раз, когда случается короткая разлука, он боится, что я не вернусь.

Мне очень больно от этого.

Зацеловываю его лицо, стряхиваю стружку с волос.

Филипп заглядывает в пакеты, кивает. Относит их на крыльцо. Открывает банку с краской, смотрит на цвет.

— Маркая, — говорит коротко.

Мы спорили по поводу цвета. Я купила белую, как и хотела.

— Зато красивая, — развожу руками.

— Ладно, — он хмыкает.

Я забираюсь на готовую часть террасы, сажусь на край, свешиваю ноги. Доски нагрелись на солнце. Май в горах — это уже почти лето: сухой воздух, яркий свет, зелень такая густая, что кажется нарисованной. Где-то далеко внизу шумит речка.

— Ты можешь посидеть со мной минутку? — прошу я, стараясь говорить ровно.

Но мой голос ощутимо подрагивает, и Филипп смотрит настороженно.

Откладывает пилу, садится рядом. Плечом к моему плечу.

Его рука находит мою. Переплетает пальцы. Машинально гладит большим пальцем тыльную сторону ладони.

— Фил… Мне нужно тебе кое-что сказать.

Чувствую, как его пальцы чуть сжимаются. И он весь напрягается.

— Хорошее, — добавляю быстро. — Хорошее, Фил.

Поднимаю его руку и кладу себе на живот. Низко. Прижимаю его ладонь и держу.

Он замирает и смотрит на свою руку. Потом на меня. Сначала непонимание во взгляде. Потом догадка. Потом что-то такое, от чего у него расширяются зрачки и приоткрываются губы, и он не может вдохнуть.

— Уля…

— Восемь недель. Я была сегодня у врача. Не хотела тебе говорить, пока точно…

Не даёт договорить, притягивает за затылок, ловит мои губы и очень жадно целует.

Три года прошло, а эта его жадность никуда не ушла.

Однако он очень бережно гладит мой живот. А потом спускается с террасы и касается его губами, встав между моих ног.

Надеюсь, будет мальчик, которого Филипп так хочет.

Я кладу ладонь ему на затылок, зарываюсь пальцами в волосы и чувствую, что он дрожит. Мой сильный, упрямый, несломленный Фил — дрожит.

Из дома раздаётся плач.

Тонкий, капризный, возмущённый. Проснулась.

Фил выпрямляется.

— Верочка проснулась, — говорю я, убирая прядь с его лба. — Я пойду.

Пытаюсь слезть с террасы, но Филипп меня останавливает.

— Я сам. Сиди тут.

Он уходит в дом. Плач стихает мгновенно. Как всегда. Стоит папе появиться — и мир снова в порядке.

Слышу его голос из детской:

— Иди ко мне, маленькая…

Ей год и два месяца. Светлые кудри, голубые глаза и характер — абсолютно филипповский. Если что не по ней — рёв на весь дом. Если по ней — улыбка, от которой плавится всё живое.

Фил выходит на террасу с дочкой на руках. Верочка в белом боди, щёки розовые со сна, один носок потерян где-то в кроватке. Вцепилась пухлыми пальцами в папино плечо и озирается с выражением сонного возмущения.

Увидев меня, тянет руки. Забираю, прижимаю к себе. Тёплая, мягкая, моя.

Фил садится рядом. Дочка хватает его за палец и тянет в рот. Он не отнимает.

Сидим на краю недостроенной террасы. Горы перед нами, небо над нами, речка где-то далеко внизу. Банка белой краски на крыльце, чертёж на досках, разбросанные инструменты.

Когда Филипп закончит дом, займётся чужими проектами — таков его план.

А я пока буду растить детей. Нормальная жизнь. Обычная, негромкая, настоящая.

— Фил.

— Да?

— Ты счастлив?

Он смотрит на Верочку, жующую его палец. На меня.

— Да, — говорит просто. — Да, Уля. Счастлив.