Пташка Барса (СИ) - Кучер Ая - Страница 58

Всегда.

А с Бахтияром всё просто. Он не заморачивается на чувства, не верит в дружбу, не покупается на сопли.

Только выгода, только расчёт. И, чёрт возьми, именно поэтому он и стал моей правой рукой.

Мы не друзья в классическом понимании. Мы две стороны одной системы, которая работает, пока каждый делает своё.

Он знает, что я его не кину, пока он держит планку. Я знаю, что он меня не подставит, пока мы оба играем по одним правилам.

Но, сука, стоит вспомнить пташку – как всё идёт по пизде. Как будто кто-то ломает мне рёбра изнутри.

Как будто под кожу загнали занозу, и она зудит, свербит, напоминает о себе каждый час. Не хочет вытаскиваться. Не даёт забыться.

Я бесился бы меньше, если бы она просто раздражала. Но нет. Она не просто бесит. Она оставляет след. Как выжженная метка на шее. Как клеймо.

А я же знаю, что из этого ничего хорошего не выходит.

Все привязанности заканчиваются одинаково. Либо ты хоронишь их, либо они тебя. Нож в спину, предательство, грязь. Так всегда было. Всегда.

И будет.

Нельзя, блядь, верить, что кто-то останется. Никто не остаётся. Ни девки, ни братки, ни даже мать родная, если пахнет деньгами или страхом.

Все сливаются.

Пташка, блядь. Прилетела, взбаламутила, и теперь всё внутри чешется.

И с ней всё хуёво закончится. Гарантировано. Но, сука, не могу остановиться. Не хочу. Вот в чём пиздец.

Как только в башке мелькнёт её ебучее лицо – жар поднимается до висков. Как будто лава в венах.

Жажду. Как торчок. Каждая секунда, где её нет рядом – как ломка. Как будто голыми руками себе рёбра выворачиваю.

– Так что? – Бахтияр ведёт шеей. – Расскажешь, в чём прикол? Почему именно с этой возишься?

– Ты свои мотивы никогда не озвучиваешь, – отрезаю, втыкая взгляд. – С хера ли я должен?

– Я помочь могу.

– Ой, бля. Уж с девчонкой я как-то без помощи разберусь. Групповуха не мой формат.

– Уж прости, Самир, но в таком плане я к твоей бы и не подошёл. Меня ебанашки не вставляют.

Ржу, скалясь. Меня тоже не вставляли. Раньше. До неё.

До этой ненормальной, которая кричит, кусается, орёт на меня, как будто мы с ней ровня.

До той, которая смотрит в глаза, как будто видит не зверя, а человека.

Хуй знает, кто ей это разрешил. Но она смотрит. И мне это, блядь, нравится.

А теперь как обратно? Как переключиться, когда один только взгляд пташки мне всю кровь в стояк гонит?

Раздаётся сигнал по рации, что гости приехали. Я переключаюсь на боевой режим.

Вытесняю лишнее, сосредотачиваясь на работе. Пташке на таких разборках не место.

Даже в моей башке.

Глава 41.1

Начало встречи всегда по протоколу. Сначала – блок на всех входах. На подлёте – скан. Сидят в машине, как на рентгене: вспышки, сигнал, цифровой пролёт по телу.

Мои тачки их подбирают на внешнем периметре. Пока везут – я наблюдаю. Камеры, микрофоны, поведение.

У склада вторая проверка. Сканеры над входом, досмотр с собаками, металл в крови чуют.

Джураев заходит с восточной стороны, как и договаривались. Плахов с западной.

Оба – как два яда в одной комнате. Две змеи, которым надо делить нору. Ненависть между ними с первых шагов. Искрит.

Я чувствую, как воздух меняется. Электричеством тянет. Один не посмотрел на другого – уже сигнал. Второй держит руку чуть ближе к бедру – второй сигнал.

Барометр войны в моём складе стрелку ломает.

Моё тело в режим боевой врубается. Сердце стучит медленно, ровно. Мозг – как рентген. Холодный, расчётливый. Ни одного лишнего движения.

Дожидаюсь, когда оба доходят до стола. Только тогда киваю. Одинаково. Ровно. Ни одного знака, что одному из них я рад больше.

Выучил уже. Здесь даже взгляд может быть причиной для войны.

– Присаживайтесь, – говорю спокойно.

Мы с Бахтияром садимся между ними. Между молотом и наковальней. Плахов слева, Джураев справа. Стол – длинный, массивный. Руки не дотянутся.

Молчание тянется, гулкое и вязкое, будто воздух тут сгустился, как патока. Ни один из ублюдков не спешит говорить первым.

Я не на их стороне. И не против них. Я – над ними. Потому что если кто-то из этих двух крыс решит рвануть вперёд, я сам пущу пулю в лоб.

В этом и суть моей позиции. Я не медиатор. Я гарант. Стена, которую никто не смеет пнуть, чтоб не сложить себе ебучий череп.

Мои условия жёсткие, без права апелляции. Нарушишь перемирие – улетишь в чёрный мешок.

Джураев – как обычно, сука, играет в спокойствие. Тянется к кружке, прихлёбывает кофе, будто на завтраке у мамки.

Хуй там. Он считывает. Ждёт, когда Плахов дрогнет.

А Плахов – тот вообще закуривает с видом человека, которому похуй. Тлеющий бычок, еле заметная дрожь в пальцах.

Выдержку щупают, нервы трогают, как струны. И ведь, сука, причина всей этой их ненависти – какая-то хуйня.

То ли девку не поделили. То ли она их наебала, и теперь они из принципа хоронят бизнесы друг друга.

– Ты пиздец как постарел, – хмыкает Плахов, подаваясь чуть вперёд. – Не удивительно, что тебя Ева кинула.

Ну вот. Понеслась.

Значит, всё-таки девка виновата.

– Она никогда интеллектом не обладала, – парирует Джураев. – Подходит тебе.

– Аккуратнее, – бросаю. – Правила вы знаете. Без оскорблений.

Оба морщатся. Как дети, у которых конфетку забрали. Но кивают.

Бля, как же приятно.

Честно. Прям по венам щекочет, когда такие ублюдки сидят напротив друг друга, а я – между.

Потому что никто другой не смог бы удержать этих псов от разрыва глоток. А я – могу. И они это знают. Видят. Чувствуют.

В этом власть.

Когда самый свирепый зверь при тебе язык прикусывает. Когда щёлк пальцами – и разлетаются те, кто вчера считались неприкасаемыми.

Но, сука, как же бесит их тупость.

Вот сидят два авторитета, две головы, две легенды. Вместо того чтоб мозги сложить, чтобы общего врага раздавить, который их людей методично выкашивает, они хуйнёй страдают.

Начинается. Только разговор тронулся с мёртвой точки – и сразу, блядь, разнос. Вот буквально пару фраз успели друг другу кинуть.

Обсудили пару вариантов, как вытравить эту крысу из системы. Явно кто-то сливает. Кто-то из своих.

Но по одиночке ни один не тянет – информации мало, зацепок ещё меньше. А вот вместе… Что-то, может, и выйдет.

– Я тебе говорю, что это залётные! – голос Джураева хлёсткий, с нажимом. – Не городские. Они с улицы, не из круга.

– Да ёб твою мать! – рявкает Плахов, взрываясь.

– Ты какого хера мою мать приплетаешь?!

Сука. Джураев – восточный мужик старой закалки. Там «мать» – это святое.

Я подаюсь вперёд. Говорю спокойно, но с тем нажимом, от которого даже у бывалых языки отсыхают:

– Без матов. И оскорблений.

– Да это просто фраза! – Плахов отмахивается. – Чё ты зарубился? Думал бы лучше о том, что твой груз отжали.

– Я сам решу, о чём мне думать, – отрезает Джураев. – Ещё раз мать мою вспомнишь – язык отрежу.

И всё. Вот оно. Вибрация, как от натянутой струны. Сейчас – дёрни, и всё полетит.

Я выдыхаю носом. Руки сцеплены на столе. Не двигаюсь. Каждый взгляд просчитываю.

Я напряжён. В каждой мышце. Внутри – сжатый пружиной зверь. Пламя – вот тут, под кожей.

Я тянусь к кружке, делаю глоток. Горький чай. Без сахара. Как надо.

– Ладно, – говорю. – Закончили базар про семьи. Возвращаемся к делу. Крыса есть. И она играет не на вас, а против вас обоих. Если не найдёте способ работать вместе – вас по одному и похоронят.

Молчание. Потом короткие кивки. А я ловлю на себе взгляды обоих. Не просто так. Присматриваются.

Понимают, что сегодня здесь не они главные. И никогда уже не будут.

Всё это время я чувствую, как напряжение натянуто, как струна. Ещё чуть – и лопнет.

Если что-то пойдёт не так – конец.

Я не дома. Не в своей берлоге. Не на своём поле. Этот город делят Плахов и Джураев. У каждого своя территория, свои крысы, свои менты.