(Не)Падай - Квант Дарья - Страница 2

Именно это отсутствие определённости и тяга к сумбуру, как я впоследствии осознала, было для него всей жизнью. Жизнь и есть сплошная неопределённость, так какого чёрта мы продолжаем загонять себя в узкие рамки? Вторя этому своему кредо, Клод мог смело говорить, что целью современных молодых людей должно быть жгучее желание «трахнуть систему». В пределах разумного, конечно. Его велеречивые фразы были похожи на психоделические проповеди, потому что Клод копал глубоко и нередко его язык не поспевал за мыслями. При первом разговоре многие его измышления были озвучены им мягко, с долей должного приличия, но сама их суть не менялась, и вот эта искренность подкупала.

Мы проболтали до часу ночи, сидя за одной лишь только барной стойкой, и изредка шевелили пальцами, тем самым прося бармена ещё по одной. Меня всегда впечатляло, что Клод более «приземлённый», в отличие от многих его коллег «по цеху». И теперь, когда я увидела это воочию, моему обожанию не было предела.

Всё хорошее имеет свойство заканчиваться, но я не чувствовала грусти. Это был самый счастливый вечер в моей жизни.

– Эй, Нора, – окликнул меня Клод, когда я уже уходила. – Возьми.

В его руках я увидела маленькую помятую визитку, которую он, должно быть, достал из кармана куртки или джинс. Клод протягивал её мне.

– Позвони мне, подруга. Идёт?

И я позвонила.

Глава первая

В семнадцатилетнем возрасте я была довольно-таки впечатлительной девчонкой. Всё, что происходило перед моими глазами, тут же откладывалось в голове, и неважно, нужна была ли мне та или иная информация или не нужна. Вне зависимости от моего мнения мозг сам принимал решения и достаточно часто рефлексировал в ответ на каждое событие. Умерла любимая кошка – рефлексия. Понравившийся мальчик поцеловал в щёку – тоже рефлексия. Я принимала всё близко к сердцу, и мама иногда в шутку говорила, мол, как ты вообще ещё не лопнула от переизбытка бушующих в организме химических процессов, ведь я чувствовала всё происходящее чрезмерно и с лихвой и могла быть ходячим дофамином и мелатонином – в зависимости от ситуации.

Именно тогда, в столь нежном возрасте, я впервые узнала о существовании Клода.

Мы с подругой пришли в кинотеатр и ткнули, что называется, пальцем в небо при выборе киноленты. Просто потому, что нам нечего было делать. При подкидывании монетки выпала решка, обозначая перспективу ближайшего времяпровождения.

Это была какая-то драма. О ней каждая из нас мельком видела по телевизору в рекламе, но мы не придавали ей большого значения – фильм как фильм, однако в тот день судьба сыграла со мной шутку, и я до сих пор не понимала злую или хорошую.

Я как ни в чём не бывало заняла своё место на сеансе и – признаюсь честно – заснула, а когда оклемалась, на экране уже разворачивалась некая трагедийная сцена, которая привлекла моё внимание. Точнее, внимание привлекло покрасневшее лицо, снятое крупным планом. Всё в слезах и соплях, оно было напряжено в эмоции злобы и одновременно горечи, и выглядело так, словно секунда-другая – и сейчас прорвёт. Эту сцену я наблюдала долго. Достаточно, чтобы осознать и оценить всю мощь актёрской подготовки, которая вкупе с красивым лицом образовывало просто впечатляющее «комбо».

Далее всё развивалось по банальнейшему сценарию: по приходе домой вбить в поисковике название фильма, открыть вкладку «актёры», найти нужную персону и, наконец, узнать имя.

Клод Гарднер.

Ну а дальше… Дальше всё типично. Это и бессонные ночи в попытке охватить сразу всю фильмографию, это и долгое любования фотографиями с многочисленных фотосессий для разных журналов, это и стыдливые попытки читать высокорейтинговый фанфикшн и прочее-прочее-прочее. Признаюсь, сначала меня интересовало только лицо. Какой семнадцатилетний подросток задастся целью проникнуть сразу «под рубашку» в попытке извлечь из глубин чужой души какие-то затаённые смыслы? Помнится, я даже ставила одну интересную фотографию Клода на заставку телефона, чтобы любоваться его чёрными густыми – гуще, чем у меня – волосами, выразительными бровями, миндалевидными глазами с бледными-бледными веками и красивыми губами. Этот этап я называю «писать кипятком». Нет, ну правда, любое упоминание о Клоде воздействовало на меня самым странным образом, и тогда я начинала активно вступать в разговор, презентуя своё увлечение им как некий трофей, и начинала буквально сгорать от нетерпения, чтобы высказаться, словно я превращалась в бесперебойную батарейку «дюрасел», готовую без умолку трещать об объекте своего восхищения.

Следующий этап более осмысленный – «докопаться до сути».

Рано или поздно наступает момент, что тебе становится недостаточно своего кумира, будь он запечатлён хоть в самых разных ипостасях, в самых разных одеждах и в самых разных настроениях. Тебе хочется узнать, чем он дышит, чем живёт, и вот тогда начинается самое приятное – копание глубже, за эту самую пресловутую «рубашку». Это было приятно хотя бы потому, что так я ощущала себя намного ближе к нему, чувствовала себя даже похожей на него, узнавая какие-то факты. После в ход пошли разномастные интервью. Я читала и смотрела их в запой, выписывала показавшиеся мне интересными умные мысли (а мыслил Клод восхитительно нешаблонно) и распечатывала его цитаты, чтобы вклеить их в мой особый «альбом ценностей».

Дальше был, пожалуй, самый важный в становлении моей личности этап – «сублимация». Да-да, это то самое явление, которое становится неотъемлемой частью человека, когда из-за чего-либо или из-за кого либо он испытывает эмоции и ищет, как бы выразить их в подходящем для себя эквиваленте.

Первый портрет Клода из-под моей руки вышел жутким и «топорным», полным типичной неумелой техники, которой я понабралась из онлайн-самоучителя в Интернете. На первых порах я не требовала от себя много, и бросить всю эту затею не дало чётко сформулированное самой себе намерение – «я хочу изобразить его просто божественно». Так звучала моя цель.

Я всегда уважала увлечённых чем-то или кем-то людей, потому что они способны излить своё восхищение в стихах, на полотне, в прозе… Да хоть с помощью гончарного круга, главное иметь воображение. Взять тот же самый фанфикшн. Им занимаются не обыкновенные ленивые «диванные потребители», а люди, которые способны говорить языком искусства в ответ на происходящее по ту сторону экрана.

В итоге божественный портрет я-таки нарисовала. Это случилось спустя несколько лет, когда мы с Клодом уже были «накоротке». Благодаря Клоду я развила в себе талант и даже стала зарабатывать на этом, рисуя на заказ.

Резюмируя всё вышесказанное и подведя итоги всех перечисленных, но далеко не последних этапов, можно сказать, что моя история началась самым предсказуемым и тривиальным образом.

К девятнадцати годам, незадолго до первой встречи с Клодом в одном из баров Нью-Йорка, я знала о нём несколько гиперважных вещей:

1. Клод бисексуал. Об этом он заявил ещё в самом начале своей карьеры, хотя и не любил ярлыки. Помнится, на одном из комик-конов журналист из зала задал ему каверзный и невероятно тупой вопрос.

«Вы отрицаете понятие ориентации и понятие гендера. Что же, получается, вы позиционируете себя никем?».

На что Клод незамедлительно ответил:

«Я позиционирую себя человеком. Это важнее всего».

2. Клод ратует за справедливость и равенство с особой яростью и рвением. Ему никогда не составляло труда стать участником какого-нибудь политического или социально направленного митинга. Благая революционность – его состояние души, и я часто думала о том, что Клода впору бы называть ролевой моделью.

3. Клод курит травку.

Если соединить все три пункта воедино, вырисовывается довольно смелая общая картина, но она не так проста, как кажется на первый взгляд. За ней – тонны горечи и боли, прямо как за филигранными пируэтами балерины, которая раз за разом множит эту боль, чтобы сделать из неё что-то возвышенное и красивое. В самом начале знакомства Клод не любил об этом разговаривать, но охотно давал советы с высоты своего возраста – он старше меня на пять лет – и опыта, и, надо сказать, они работали. Клод никогда не афишировал свои проблемы, но во время всяких интервью изредка давал понять, что у него были тяжёлое детство и тяжёлый путь в кино-индустрию.