"Фантастика 2026-79". Компиляция. Книги 1-33 (СИ) - Нот Вай - Страница 539

— Ты сейчас серьёзно?

— Ну да. Не могут же они поубивать нас всех?

— Вообще, именно это они обычно и делают в захваченных городах.

— Но у меня там репа не прополота…

Отрывок из комедийной пьесы «Приключения сэра Лигьена Неверующего».

Таскол, взгляд со стороны

Над горизонтом высились столбы дыма. Священные знаки Хореса поднимались на знамёнах, украшали щиты, перехватывали шеи. Вернувшиеся министры следили за императрицей хищными взглядами. Слуги смывали и стирали кровь и краску, а потом заштукатуривали сажу.

Милена вспоминала ранее читанные книги, мудрость древних философов и тщательно собранные трактаты современников. Она уже давно обнаружила, что одна лишь история обладала родственной ей природой. Читать исторические труды значило для неё читать о себе в манере одновременно конкретной и абстрактной — от донесений императорского двора начала правления Дэсарандеса (сотни лет назад) у неё нередко мурашки бежали по коже, столь жутким казалось сходство.

Каждый поглощённый ею трактат и каждая хроника обнаруживали те же устремления, те же пороки, те же обиды, ту же ревность и горести. Менялись имена, сменяли друг друга национальности, языки и века, но те же самые уроки вечно оставались невыученными. По сути дела, она знакомилась едва ли не с музыкальными вариациями, в различных тональностях, разыгранными на душах и империях, уподобленных струнам лютни. Опасность гордыни. Конфликт доверия. Необходимость жестокости.

И над всеми временами властвовал один-единственный урок — досадный и, во всяком случае для неё, отвратительный и неприглядный…

Власть не сулит безопасности.

История убивает слабых правителей.

Звуки боевых барабанов и горнов, в чём-то похожих на имперские, легли на столицу. Таскол был охвачен смятением. Подобно чаше воды, поставленной на основание несущегося поезда, город волновался, трепетал и выплёскивался через край. Ибо скончался Киан Силакви, высший жрец Хореса. Пульсировали чёрные сердца мятежных кашмирцев, которые грозили ей с севера. Имперские солдаты и рыцари веры спешили защитить столицу — открыть арсеналы, успокоить взбудораженных горожан, занять куртины великих стен. Однако благословенная императрица торопилась защитить своё сердце…

Ольтея.

«Сейчас она где-то в городе, но уверен, что вылезет из своей норы сразу, как только узнает новости», — припомнила она слова Силакви, который сказал их незадолго до того, как получить удар клинком от своего убийцы.

И Мирадель догадывалась, куда она могла бы сбежать. Место, где её не выдали бы ни за что на свете…

Рыцари веры в парадных одеяниях — прежде приглядывавшие за ней как за пленницей своего господина — ныне сопровождали её как свою владычицу. Памятуя об осаждавших центральный храм толпах, они предпочли покинуть его чередой заплесневелых тайных тоннелей, в ином веке служивших сточными канавами.

Предводитель, паладин веры, Фраус Грабсон, вывел их к выходу, расположенному в окрестностях западной рыночной площади, где обнаружилось, что улицы запружены теми же самыми толпами, которых они хотели избежать — душами, столь же стремящимися к обретению своих любимых, как и сама Милена.

Повсюду, насколько хватало глаз, её мир состоял из бурлящих людских сборищ и каменных желобов, наполненных возбуждёнными толпами. Над уличным хаосом высились мрачные и безразличные дома.

Отборные охранники Киана с боем создали вокруг Милены свободное пространство. Они трусили рысцой там, где улицы позволяли это, а в других местах бранью и дубинками прокладывали путь сквозь потоки и струи несчётных толп. На каждом перекрестке Мирадель приходилось переступать через павших — тех несчастных, кто не сумел или не захотел уступить дорогу своей благословенной императрице. Она знала, что паладин веры Грабсот считал безумием её вылазку в квартал знати в такое время. Однако служба, как верховному жрецу, так и императрице, подразумевала безумие во имя чудес. И, если на то пошло, её требование только укрепило его верность, подтвердило то божественное достоинство, которое, как ему казалось, он заметил у неё в великих и мрачных пустотах центрального храма. Служить божественной сущности значило обитать посреди частей целого. Лишь твёрдость в вере отличала фанатика от безумца.

Но, как бы то ни было, его господин, высший жрец, мёртв, его император воюет в дальних краях, и вся его верность теперь принадлежит ей одной. Ей, супруге величайшего в мире человека, Господина Вечности, Первого и Единственного. Ей, благословенной императрице, Милене Мирадель! И она спасёт свою любовь — даже если ради этого придётся испепелить весь Таскол.

«Ольтея совсем не та, за кого ты её считаешь, Милена. У неё и Финнелона есть один весьма постыдный секрет, с которым нам ещё предстоит разобраться», — всплыли в голове женщины слова Силакви.

И посему, объятая ужасом, подобающим тем душам, что предчувствуют надвигающуюся беду, она неслась по охваченным смятением улицам, кляла и хвалила свою стражу, когда что-то замедляло их продвижение. Среди всех несчастий, перенесённых во время затворничества, не было ничего более горького, чем потеря Ольтеи. Сколько же часов пришлось ей, со слезами на глазах, с комком в горле, трепетать всем телом из-за её отсутствия? Сколько же молитв вознесла она, чтобы рассеять непроглядную тьму? Сколько обетов принесла? Сколько ужасных видений было послано ей взамен? Сцен, явившихся из прочитанных ужасных историй о придворных дамах, удавленных или задушенных… О юных девах — осколках старых династий, заморенных голодом, ослеплённых, проданных извращенцам…

— Бейте их! — взвыла Милена, обращаясь к стражам Силакви. — Прокладывайте дорогу дубинками!

Нами повелевает знание, пусть самомнение считает иначе. Знание направляет наши решения и тем самым руководит нашими деяниями — столь же непреклонно, как хлыст или палка. Мирадель отчётливо представляла, какая участь ждёт династию во времена революций и падения тронов. И вот Империя её мужа рушилась вокруг неё, а значит, она должна во что бы то ни стало найти своих близких. Хотя бы одну. Хотя бы её…

Челефи придётся подождать. И совершенно неважно, оставался ли Киан верным её мужу, — искренне думала более коварная часть души Милены. Значение имело лишь то, что его собственные слуги считали именно так, отчего они по-прежнему не знали покоя, ведь один из них мог найти её. И плевать, что императрица своими глазами видела их жестокость — видела, как они убили влюблённого в неё Карсина Безу! Она, как и всякая женщина, знала, что мужчины склонны делать козлами отпущения других, дабы унизить. И теперь, когда Силакви погиб, кто мог сказать, как его последователи отыграются за него, на каком невинном существе выместят своё горе и ярость?

Теперь, когда Киана уже нет в живых…

«Она ещё не вылечилась. Она ещё не способна за себя постоять, только бежать и надеяться, что лишь я одна озаботилась её поиском в гостевом поместье младшего принца, стоящего на окраине квартала знати, куда Финнелон уезжал, когда ему окончательно надоедала обстановка Ороз-Хора», — мысль заставила её дрогнуть, оградиться от круговорота толпы поднятыми руками, разглядеть на них несмытую кровь и задуматься, чья она? Её? Киана? «Забытого»?

Милена сомкнула глаза посреди смятения, пожелав увидеть перед собой женщину, которую искренне любила и желала спасти. Но вместо неё увидела почти нагого ассасина посреди статуй Хореса и его приближённых, а также высшего жреца, распростёртого у его ног в луже чёрной, словно смола, крови, на которой играли искорки отражений.

Человека, способного слышать бога, как и сам Дэсарандес.

И теперь этот человек мёртв. Убит.

А вокруг ревут горны Челефи, предвещающие скорое нападение и штурм.

Таскол повергнут в смятение.

Наконец они вырвались из щелей улиц на относительно открытую дорогу, и рыцари веры инстинктивно перешли на рысь. Никакая всеобщая паника не могла изгладить знаменитое зловоние Канала Крыс. Ороз-Хор безмолвно господствовал над Дворцовым кварталом, её ненавистным домом, чьи мраморные стены блестели на солнце под медными кровлями…