Тренировочный День 14 (СИ) - Хонихоев Виталий - Страница 20

— Это настоящий подвиг, пан Пехачек!

— Выговорить такое название? Согласен. В любом случае с нашей стороны своей блестящей игрой выделяется Немцова Хана, а со стороны гостей — Лилия Бергштейн, судя по фамилии — этническая немка. И…

— Они разговаривают, пан Пехачек! Обмениваются жестами! Смотрите! Показывают друг другу… пальцы?

— Сразу хочу отметить для наших радиослушателей что ничего неприличного они друг другу на пальцах не показывают.

— Да, но… пальцы? Что бы это означало?

— Это старая ирландская история про Фиоргала Ученого, Власта, лучше даже не углубляться.

— Да? Я не слышала.

— В Ирландии, на богословский диспут выставили Джонни Одноглазого, сына торговца яблоками, и отправили его состязаться с Фиоргалом Ученым. Уговор был что никаких слов, только жестами можно вести диспут. Так вот, Фиоргал показал один палец, в тот же миг Джонни показал ему два пальца, на что Фиоргал поднял три пальца. Тогда королевский герой погрозил ему кулаком. Фиоргал достал вишню и съел ее, Джонни Одноглазый в ответ съел крыжовник. Фиоргал быстро вынул из кармана яблоко и поднял его. Тогда Джонни поднял полбуханки хлеба, которую вытащил у себя из-за пазухи. Фиоргал поднес яблоко ко рту и откусил от него. В тот же миг Джонни поднялся с хлебом в руке и запустил им Фиоргалу прямо в голову, так что даже сшиб его с ног. И Фиоргал Ученый признал свое поражение.

— Как так?

— Фиоргал сказал — Я начал с того, что поднял один палец, и это означало: Бог один. На что сей ученейший муж справедливо заметил, подняв два пальца, что, кроме Бога-Отца, мы поминаем еще двоих: Сына и Святого Духа. Тогда, думая, что я ловко поймал его, я поднял три пальца, что должно было означать: «А не получается ли у тебя три бога?» Но ваш великий ученый и тут нашелся: он тотчас сжал кулак, отвечая, что Бог един в трех лицах.

Я съел спелую вишню, говоря, что жизнь сладка, но великий мудрец ответил, проглотив зеленый крыжовник, что жизнь вовсе не сладка, но тем и лучше, что она с кислинкой. Я достал яблоко, говоря, что, как учит нас библия, первым даром природы человеку были фрукты. Но ученый муж поправил меня, показав хлеб и заявляя этим, что человеку приходилось добывать их в поте лица своего.

Тогда, призвав на помощь весь мой разум, знания и вдохновение, я надкусил яблоко, чтобы сказать: «Вот ты и попался. Объясни-ка, коли сумеешь». Но тут — подумать только! — этот благородный и неповторимый герой бросает в меня свой хлеб и, не дав опомниться, сшибает меня с ног. И этим, как вы сами понимаете, напоминает, что именно яблоко было причиной падения Человека. Я побежден! Вечный позор мне и бесчестье. Одного лишь прошу я — отпустите меня с миром и предайте вечному забвению.

— Хм, как сложно и интересно.

— Одноглазый Джонни сказал, что сперва этому Фиоргалу потребовалось задеть мою личность: задрал кверху палец, чтоб подразнить, что я одноглазый. Ну, я взбесился и показываю ему два пальца, — мол мой один глаз стоит твоих двух. Но он дальше-больше надсмехается и показывает три пальца, чтоб и вам захотелось потешиться: вот, мол, перед вами три глаза на двоих. Я показал ему кулак, чтоб он знал, что ждет его, если не уймется. Но тут он съел вишню и выплюнул косточку, говоря, что ему наплевать на меня. А я съел зеленый крыжовник, — мол, и мне наплевать на тебя со всеми твоими потрохами. Когда же этот негодяй вынул яблоко, чтобы напомнить мне, что я всего-навсего сын мелкого яблочного торговца, я вытащил двухпенсовый хлеб, который нес домой к обеду как раз о ту пору, как меня схватили и приволокли вот сюда. Да, так я вытащил хлеб — ничего тяжелей под рукой не нашлось, — чтоб он знал, что если не одумается, я ему сейчас голову размозжу. Но охальник сам накликал себе конец: поднял яблоко ко рту и откусил от него, — мол, когда ты был юнцом, ты часто воровал яблоки у своей бедной хромой старой матери и убегал с ними, чтобы съесть потихоньку. Это было последней каплей! Я запустил буханкой этому нечестивому прямо между глаз и пришиб его.

— Как все просто… и к чему все это, пан Пехачек?

— Да к тому, что как ты не объясняй, что там они на пальцах друг другу показывают — все равно не поймешь. О, поменяли мяч! Матч продолжается! Счет равный, семь-семь, впереди напряженная борьба!

— Я даже не знаю куда вставить мою «Оранжаду»…

— Умоляю тебя, Власта, мы в эфире…

Глава 10

Глава 10

Мария Волокитина, капитан команды «Стальные Птицы»,

временно исполняющая обязанности капитана команды «Крылья Советов»

Она разглядывала потолок спортивного комплекса «Олимп». Потолок был как потолок, находился на своем месте — где-то высоко наверху. Потолок было едва видно, из-за подвешенного к нему осветительного оборудования. Сам потолок почему-то представлял из себя не просто гладкую поверхность, а череду балок, расположенных слишком часто, эдакая «гармошка».

Вместе с ней потолок разглядывали и все члены ее команды, стоящие на площадке рядом. Стояла, задрав голову вверх Валя Федосеева, прищуриваясь на яркий свет, стояла Арина Железнова, стояла Юлиана Синицына, стояла и сама виновница торжества, эта Бергштейн, инопланетянка с планеты Вестер.

Впрочем, справедливости ради нужно отметить, что точно так же — задрав головы вверх и приоткрыв рты стояли и соперницы по ту сторону сетки — парочка Яра-Мира, Петра и Павла Махачковы, Хана Немцова и Квета Моравцова. Да что там команды — и судьи тоже задрали головы вверх и внимательно вглядывались вверх, пытаясь разглядеть…

Сидящие на скамейках запасных у обеих команд, тренера и медики, персонал спорткомплекса и толпа болельщиков — все задрали голову вверх, глядя в потолок спортивного комплекса «Олимп». Ребристый, бетонный потолок. Туда, где между двумя балками-ребрами застрял сине-белый мяч.

— Ой. — говорит эта Бергштейн, глядя туда же куда и все — вверх.

— Как для либеро у тебя удар хорош. — роняет Валя Федосеева, приложив руку ко лбу и вглядываясь в потолок: — очень даже хорош. Как ты с их подачи…

— Это же аут? — спрашивает Алена Маслова: — аут же?

— Никакой не аут. — откликается Юля Синицына: — аут — это когда мяч упал, ударился вне обозначенной линиями площадки. А тут… — она задирает голову и прищуривается: — мяч никуда не упал… пока еще.

— Ну так он и не упадет. Как он упадет, если Лилька его туда вбила? Это ж сколько метров до потолка? Десять? Пятнадцать?

— Ты это специально? — спрашивает она и ищет в глазах у этой Бергштейн следы раскаяния. В блестящих и чистых как вода в пруду глазах ничего нет, кроме незамутненной честности и готовности хоть сейчас отправиться Байкало-Амурскую магистраль строить, прокладывать туннели через скалы и распевать «Хорошие девчата». Чистый комсомол.

— Кто я? — удивляется эта Бергштейн: — да как бы я смогла… — она задирает голову и смотрит вверх, отыскивая едва заметный мяч, застрявший между бетонными балками: — хотя даже интересно… а я смогу так снова?

— Не вздумай! — она грозит этой Бергштейн пальцем: — не вздумай, слышала меня⁈

— Да никто так второй раз не сделает. Тем более умышленно… — говорит Валя Федосеева, глядя на мяч вверху: — это невозможно. Я бы, наверное, смогла… но только раз.

— Ничего невозможного. — откликается Юля Синицына: — тут трудность в том, что мяч должен вертикально вверх лететь, а не в скорости или силе удара. Промежуток между балками достаточно глубок, угол входа девяносто градусов, ну или близко к нему. Если угол будет другим, то мяч попросту отскочит. А ты бы просто вбила туда мяч, силой… компенсируя направление. Да и точность важна…

— Хм. — говорит Арина Железнова: — спорим что я лучше смогу?

— А ну-ка заткнулись все! — повышает голос Маша: — Арина, Валя! Хватит ее провоцировать! А то она сейчас туда накидает мячей… Лилька! Все, сосредоточилась на игре! Юлька! От тебя не ожидала!

— Я констатирую факт.

— Не констатируй. Игра же идет.