Тренировочный День 14 (СИ) - Хонихоев Виталий - Страница 5

— Молодец? Пан Пехачек, на площадке происходит что-то, чего я не вижу? Они проигрывают всухую, а вы говорите, что их тренер молодец!

— Когда весь мир вокруг тебя рушится и ты проигрываешь с разгромным счетом, то все что тебе нужно — это точка опоры, моя девочка. Посмотри, именно таким и должен быть лидер. Любой может стоять на капитанском мостике, когда вы выигрываете. Но стоять там в минуты когда все вокруг против тебя и сохранять хладнокровие и спокойствие, пусть даже только внешне — это дорогого стоит.

— Может быть, он просто смирился.

— Нет, Власта. Он не смирился. Смотри — он ищет решение, он работает, что-то пишет в свой блокнот, о чем-то переговаривается с маленькой либеро… посмотрит на их лица.

— Ужас! Она улыбается! Как она может улыбаться в такой момент⁈ У меня бы сердце на кусочки разрывалось с каждым проигранным очком!

— В чем-то она, наверное, права. Сейчас она не на площадке, а на скамейке и ничего изменить не может, зачем грустить? Так что, наверное, она права… хотя у меня бы так не получилось.

— Ни у кого бы так не получилось, пан Пехачек!

— Семнадцать — ноль.

— А наш Томаш по-прежнему стоит у края площадки, пан Пехачек. Не на своём месте в первом ряду, а внизу, у самого ограждения. Богдалова, кажется, в некотором недоумении — осталась сидеть одна. Рядом с товарищем Грдличкой. Представляю, как ей весело. Ее протеже убежал от нее при всех, какой скандал…

— Томаш решил посмотреть поближе? Похвальный интерес к спорту.

— К спорту, да. Именно к спорту. Он стоит у ограждения и смотрит не на площадку, пан Пехачек. Он смотрит на советскую спортсменку, на эту невысокую либеро, которая улыбается своему тренеру… чертовка. Все женщины Чехии хотели бы такого, неужели выигрывая на площадке мы проиграем в самом главном, отдадим СССР нашего Томаша⁈

— Власта? О чем это ты?

— Двадцать — ноль, пан Пехачек. Двадцать розыгрышей, двадцать очков, и подача ни разу — ни разу! — не перешла на другую сторону сетки. Такого счёта, признаюсь, я на своей памяти не видела. Даже когда мы в сборной играли товарищеские матчи с университетскими командами — и то пропускали. Ошибка на подаче, аут, мяч в сетку — всякое бывает. А тут — двадцать из двадцати. Ноль ошибок.

— Впечатляюще.

— Это не впечатляюще, пан Пехачек. Это ненормально. Даже для нашей… для «Олимпа». Но давайте вернёмся к игре. Подаёт Коваржова! Силовая в прыжке!

— Маслова бросается вперёд, принимает — криво, неудобно, но принимает! Синицына добирается, передача на Железнову! Железнова в прыжке, замах, удар — нет, не удар! Скидка! Мягкая, кончиками пальцев, через блок! И мяч падает! Мяч падает на площадку «Олимпа»!

— Немцова не успела!

— Подівейме се! Немцова не успела! Впервые за весь сет! Железнова, номер семь — запомните этот номер, пан Пехачек — обманула двойной блок Коваржовых. Не пробила. Обманула. Это решение зрелого, умного игрока. Двадцать — один!

— И подача — впервые за весь сет — переходит к советской команде! Впервые, уважаемые слушатели! За двадцать один розыгрыш — впервые! Подача у москвичей! Подаёт Синицына! Длинная подача в угол, и — эйс! Мяч упал точно в ту зону, которую Немцова только что покинула!

— Двадцать — два! Немцова дважды не успела за три розыгрыша! Власта, что происходит?

— Синицына подала именно туда, откуда Немцова ушла. Немцова перед приёмом всегда смещается чуть вправо, это привычка, она так делает в каждом розыгрыше, я это вижу, потому что сама так делала. Эта Синицына… она необычная, пан Пехачек. И эта либеро тоже… хорошо что она на скамейке, плохо что Томаш…

— Власта?

— Подача остаётся у советской команды! Синицына подаёт снова, и… розыгрыш! Приём, передача, атакует — не Железнова! Волокитина, капитан! Удар по линии, мимо блока, мимо Немцовой, в самый угол!

— Двадцать — три! Три очка подряд, пан Пехачек! Три! И последние три розыгрыша — все разные. Скидка через блок. Эйс в пустую зону. Удар по линии мимо либеро. Три разных решения. Это не вдохновение, пан Пехачек. Это план.

— Подаёт снова Синицына! И… приём Немцовой! Немцова на этот раз на месте, принимает чисто, Павла разворачивается, пас на Петру, Петра в прыжке, удар — мяч влетает в площадку! Советский блок опоздал.

— Двадцать один — три. Подача возвращается к «Олимпу». Серия из трёх очков прервалась.

— Прервалась, но она была. Запомним это, пан Пехачек. Три очка подряд — против этого состава. Эти девочки двадцать розыгрышей не могли ничего сделать, а потом — три из четырёх. Что изменилось?

— Двадцать два — три. Двадцать три. Двадцать четыре. Двадцать пять — три! Конец первого сета! «Олимп» забирает первую партию!

— Что ж, пан Пехачек. Первый сет за хозяевами. Двадцать пять — три. Убедительная победа.

— Разгром, прямо скажем, Власта.

— Разгром, да. Двадцать розыгрышей подряд без единого ответа. Но потом, пан Пехачек… потом. Три очка из четырёх розыгрышей. Советские спортсменки все еще трепыхаются, хотя узнав о… «обновленном составе Олимпа» я сомневалась, что они хоть что-то покажут. А сейчас мне кажется что все еще впереди и мачт выйдет очень интересным.

— Здоровый оптимизм, Власта. Всё-таки двадцать пять — три, разрыв колоссальный.

— Разрыв колоссальный, пан Пехачек. Но последние четыре розыгрыша — три-один в пользу советской команды.

— Ваши бы слова да богу в уши, Власта. Тогда второй сет будет интересным.

— Он будет интересным, пан Пехачек. Я бывший игрок сборной. Я знаю, как выглядит команда, которая сдалась. И я знаю, как выглядит команда, которая готовится к бою. Вот эти советские девочки — они сейчас сидят в раздевалке и слушают своего тренера. И судя по тому, что я видела в последних четырёх розыгрышах — они ему верят. А когда команда верит тренеру при счёте двадцать — ноль… это, пан Пехачек, дорогого стоит.

— До встречи после перерыва, друзья!

— «Оранжада»! Освежает!

Глава 3

Глава 3

Женская раздевалка в спорткомплексе «Олимп» была тесной, низкой, с шершавыми стенами, крашенными в казённый бледно-зеленый цвет и старыми деревянными шкафчиками вдоль стен — из тех, что помнят ещё шестидесятые. Когда строили этот новенький, с иголочки спортивный комплекс, на гостевую раздевалку, видимо, не хватило ни фантазии, ни бюджета. Или хватило, но ровно столько, сколько полагается гостям — чтобы было куда повесить куртку и где переобуться, чего еще нужно? Две длинные деревянные скамейки, обитые дерматином, новеньким, скрипучим. Душевая за фанерной перегородкой — оттуда тянуло сыростью и хлоркой. Под потолком — одна длинная люминесцентная лампа, которая еле слышно гудела и иногда подмигивала, словно заговорщик. В углу — бойлер, который негромко, но настойчиво журчал — словно ему тоже было что сказать.

Двенадцать девушек в маленькой комнате. Было тесно, пахло, разогревающей мазью и чем-то хвойным из душевой. В воздухе висела особенная, свинцовая тишина проигрыша, когда всё уже сказано счётом на табло, а слова ещё не нашлись.

Арина Железнова стояла у стены, привалившись спиной к шкафчику и скрестив руки на груди. Смотрела перед собой. Ладони — красные, пальцы чуть подрагивают. Она била в полную силу, вкладывала всё, и всё возвращалось обратно, отскакивало от стены Коваржовых. На скуле — мелкая ссадина, то ли от мяча, то ли от чего еще. Она её не замечала. Арина сейчас вообще мало что замечала. Внутри неё происходило что-то тёмное, тяжёлое, похожее на работу доменной печи — переплавка обиды в нечто другое, более опасное и более полезное. Маша видела это не в первый раз и знала: с Ариной сейчас лучше не разговаривать. Пусть перегорит.

Алёна Маслова сидела на полу, вытянув ноги и откинув голову к стене. Мокрая от пота, красная, с прилипшими ко лбу короткими прядями. Форма потемнела на спине и под мышками. Она не плакала — Маслова вообще никогда не плакала на памяти Маши, — но обычное её выражение лица, это вечное «а вот и я, скучали?», куда-то делось, и без него Алёна выглядела непривычно маленькой и непривычно взрослой. Колени в синяках — старых и свежих вперемешку. Наколенники сползли к щиколоткам, и она не потрудилась их поправить.