Государевъ совѣтникъ. Книга 3 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 12

Николай смотрел на рисунок, нахмурившись.

— И что?

— А то, что у Наполеона нет этого зерна. Его обозы застряли в грязи где-то в Литве. Его солдаты уже жрут павшую конину и грабят собственные тылы. Барклай не трус, Ваше Высочество. Барклай — гений логистики. Он заманивает удава в пустыню. Он заставляет его ползти все дальше и дальше, тратя силы на каждый шаг, пока голова не начнет голодать.

Я провел жирную черту поперек «шеи» удава.

— Мы растягиваем его коммуникации. Чем дальше он идет, тем тоньше становится нить, связывающая его с Парижем. И когда эта нить натянется до предела… она лопнет.

Николай молчал. Он смотрел на схему, пытаясь уложить эту циничную математику в своей горячей голове.

— То есть… мы морим их голодом? Как крыс в подвале?

— Мы лишаем их энергии. Война — это физика. Нет топлива — машина встает.

В этот момент дверь скрипнула. Фельдъегерь, уже знакомый нам по прошлым визитам, молча положил на край стола пакет и исчез.

Николай схватил конверт. Он сорвал печать и, пробежав глазами первые строки, вдруг замер. Его дыхание перехватило.

— Могилев… — прошептал он. — Максим, слушай!

Он начал читать вслух, глотая слова:

«…В районе деревни Салтановка отдельная егерская команда № 3 обнаружила колонну фуражиров противника, сопровождаемую эскадроном легкой кавалерии. Используя преимущество скрытой позиции на опушке леса, егеря открыли прицельный огонь с дистанции, определенной в семьсот сажен…»

Николай поднял на меня глаза.

— Семьсот сажен! — повторил он. — Они уничтожили всех возниц головных повозок. Лошади понесли, телеги перевернулись, перегородив дорогу. Колонна встала. Кавалерия попыталась атаковать, но не смогла преодолеть болотистую низину под огнем. Потери противника: двенадцать повозок с едой и овсом сожжены, убит квартирмейстер. Наши потери — ноль.

Он опустил листок.

— Они бьют по желудку, — тихо сказал он, словно пробуя эту мысль на вкус. — Не по голове, не по шлемам с плюмажами. Они бьют прямо в брюхо этой твари.

Я кивнул. Мальчик взрослел. Романтика уходила, уступая место эффективности. Он начинал видеть войну не как дуэль, а как работу мясника.

— Это и есть наша задача, Ваше Высочество. Мы не можем остановить голову удава. Пока не можем. Но мы можем заставить его брюхо кровоточить. Каждая сожженная повозка — это сотня голодных солдат. Каждый убитый квартирмейстер — это хаос в снабжении целого полка.

Август катился к концу, становясь все жарче. Воздух звенел от напряжения. Смоленск пал.

Новости об этом пришествии как удар под дых. Город горел два дня. Русская армия снова ушла, оставив дымящиеся руины, но на этот раз отступление имело другой вкус. Вкус крови. Французы заплатили за эти руины такую цену, что даже в Париже вздрогнули.

Свежее донесение лежало на нашем столе как приговор. Николай читал его, водя пальцем по строчкам.

«…При обороне предместий особенно отличились стрелковые цепи, расположенные на высотах за крепостной стеной. Ими был открыт беглый, но прицельный огонь по штурмовым колоннам маршалов Нея и Даву. Выбиты офицеры, идущие во главе батальонов. Лишенные командования, колонны смешались, топтались на месте под картечью, представляя собой отличную мишень. Атаки захлебнулись трижды…»

— Трижды, — повторил Николай. Он взял карандаш и сделал пометку на полях донесения. — Четыре залпа — отход. Они все сделали по инструкции. Потерь нет. Понимаешь, Макс? Они научились уходить вовремя. Не геройствовать, а работать. «Укусил — исчез».

Он посмотрел на меня, кивнув.

— Наши пули работают. Но…

Он замолчал, глядя на карту. Крестик был нарисован теперь прямо в сердце Смоленска. До Москвы оставался прямой тракт.

— Но мы все равно уходим, — закончил он свою мысль.

— Да.

Мы сидели в тишине. Свечи оплывали. За окном шумел ночной Петербург, тревожный, не спящий, полный слухов и страхов.

— Максим, — вдруг спросил Николай, не глядя на меня. — А что дальше? Смоленск — это ведь ключ. Старая граница. Если они прошли его… где они остановятся?

Я посмотрел на него. Я не мог сказать ему правду. Не мог сказать про Бородино, про Фили и про зарево над Москвой. Это знание принадлежало мне одному и оно давило, как могильная плита.

— Смоленск — это еще не конец, — сказал я осторожно, взвешивая каждое слово. — Наполеон ищет генерального сражения. Ему нужна красивая победа, чтобы продиктовать мир. Пока он ее не получит, он будет идти дальше. Ему нужно это. И чем дальше он зайдет вглубь России, тем слабее он станет.

Николай повернулся ко мне. В его взгляде смешались доверие и подозрение. Тот самый пронзительный взгляд Романовых, от которого по спине бежали мурашки.

— Ты говоришь так, будто знаешь, что будет, — тихо произнес он. — Будто ты уже видел эту карту до того, как мы ее разрисовали.

Я заставил себя пожать плечами, изображая спокойствие усталого инженера.

— Я знаю физику, Ваше Высочество. Только физику. Любая система, лишенная притока энергии извне, рано или поздно останавливается. Армия — это тоже система. Вопрос только в том, где именно кончится топливо. У Наполеона потребление большое, а доставка с каждым днем всё хуже.

Николай долго смотрел на меня, потом медленно кивнул. Он не поверил до конца, я видел это. Но он принял это объяснение, потому что оно давало надежду. Надежду, основанную не на молитвах, а на законах природы.

Этой ночью я долго не мог уснуть. Лежал на жесткой лавке в своей каморке и слушал, как ветер скребется в ставни.

Мы делали все, что могли. Пятьсот стволов. Полторы тысячи обученных егерей. Инструкции. Мы пускали кровь гиганту, капля за каплей.

Но гигант был все еще страшно силен. И он шел на Москву.

Новость о назначении Кутузова ворвалась в душный, пыльный август Петербурга не как слух, а как порыв свежего ветра в комнату, где слишком долго сидели при закрытых окнах.

Мы узнали об этом одними из первых. Вернее, Николай узнал. Я увидел это по его лицу, когда он влетел в мастерскую, едва не сорвав дверь с петель. Впервые за эти бесконечные, тягучие недели отступления, когда каждая сводка была похожа на удар под дых, он улыбался.

Не той вежливой, «романовской» улыбкой, которую он надевал для приемов у матери, а настоящей злой и азартной улыбкой мальчишки, которому наконец-то разрешили дать сдачи.

— Светлейший! — выдохнул он, швыряя фуражку на верстак. — Михаил Илларионович принял командование! Барклай сдает дела.

Я медленно отложил штангенциркуль.

— Значит, конец маневрам, — констатировал я. — Теперь будет драка.

— Да! — Николай прошелся колесом по мастерской, возбужденно размахивая руками. — Хватит пятиться! Старик не станет бегать от Бонапарта до самого Урала. Он даст бой. Настоящий, генеральный бой, которого жаждет вся армия. Солдаты боготворят его, Макс! Они говорят: «Приехал Кутузов бить французов». Понимаешь? Дух! Теперь у нас есть дух!

Я смотрел на его сияющее лицо и чувствовал странную смесь облегчения и холода под ложечкой. Да, Кутузов — это символ. Это хитрая, одноглазая лиса, которая умеет ждать и кусать в самый больной момент. Но я знал и другое. Я знал цену, которую придется заплатить за этот «дух».

Я знал про Бородино.

В моей памяти всплывали картины из учебников и панорама Рубо: горы трупов, дым, смешавшиеся в кучу кони и люди. Мясорубка. Самое кровопролитное однодневное сражение в истории до Первой мировой.

Николай видел в этом спасение чести. Я видел в этом неизбежную статистику смерти. Но сказать ему: «Ваше Высочество, это будет кровавая ничья, пиррова победа, которая закончится сдачей Москвы», я не мог. Это убило бы его настрой. А настрой сейчас был единственным топливом, на котором держался этот шестнадцатилетний подросток.

— Михаил Илларионович — старый лис, — осторожно заметил я, возвращаясь к своему верстаку. — Он не бросится в атаку с шашкой наголо, как горячий корнет. Он даст сражение, это верно. Но только там и тогда, когда местность будет работать на нас, а не на французов.