Государевъ совѣтникъ. Книга 3 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 23

Но железо и деньги — это полбеды. Люди. Люди ломались быстрее механизмов.

Потап начал слепнуть.

Он не жаловался. Просто я стал замечать, что он подносит детали к самым глазам и всё чаще просит Кузьму проверить допуски.

— Глаза, Максим, — признался он однажды вечером, сидя на крыльце. — Как песок насыпали. Не вижу риску. Руки помнят, а глаза подводят.

— Отдохнуть тебе надо, Потап.

— На том свете отдохну. Кто ж учить молодых будет? Они ж, олухи, напильник держать не умеют.

Это была проблема. Старая гвардия уходила. Нам нужна была свежая кровь. Не просто мастеровые, а инженеры. Люди, способные читать чертежи, понимать химию и не креститься при слове «электричество».

— Училище, — предложил я как-то Николаю.

— Там учат строить редуты, а не паровые машины, — отмахнулся он.

— Так давайте выбирать лучших. Тех, у кого глаза горят.

Мы ввели новую традицию. Раз в неделю Николай устраивал «технические обеды». Приглашал молодых офицеров, выпускников Инженерного корпуса. Кормил отменно, поил умеренно, а между переменой блюд подкидывал задачки.

— Господа, представьте, что вам нужно перебросить мост через овраг, не имея опор. Ваши действия?

Или:

— Как рассчитать давление пара в котле, если известен объём и температура?

Большинство терялось. Кто-то цитировал устаревшие учебники. Но были и те, кто начинал рисовать вилкой на скатерти. Именно их мы брали на карандаш, наблюдая, как они сейчас сидели за нашим столом, краснели и спорили о сопротивлении материалов.

Мы собирали команду. Свою личную гвардию ума.

Но пока мы строили планы, тень наползала на город.

Аграфена Петровна пришла ко мне поздно вечером, когда я уже гасил свет.

— Максимка, — зашептала она, озираясь, будто в пустой мастерской могли быть уши. — Беда ходит.

— Да что случилось-то? Ламздорф начал писать второй том?

— Хуже. Племянник мой, Сенька, он денщиком у полковника Пестеля служит. Так вот, нашёл он бумаги. Страшные бумаги.

Она достала из передника сложенный листок.

— Переписал, как сумел. Грамотный он у меня.

Я развернул бумажку. Корявые буквы плясали, но смысл был ясен.

«Русская Правда». «Уничтожение самодержавия». «Цареубийство как необходимость».

— Конституция, — прошептал я.

— Они там, у Нарышкиных, собираются. И в Семёновском полку. Молодые, горячие. Говорят: мы Францию победили, а сами в рабстве живём. Свободы хотят.

Я сжёг листок. Огонь лизнул бумагу, превращая опасные слова в пепел.

Декабристы.

Они появились раньше. В моей истории они созревали к двадцать пятому году. Но мы ускорили время. Мы дали им слишком быструю и слишком технологичную победу. Они увидели, что старый мир можно сломать и построить новый, более эффективный. И решили применить этот инженерный подход к государству.

Только вместо железа они собирались ломать хребты.

Николай в соседней комнате чертил проект нового парового молота, напевая что-то под нос. Он не знал, что под фундаментом его империи уже тикает часовой механизм, заведённый не в Париже, а здесь, на набережных Невы, руками тех, кого он считал героями.

К осени семнадцатого года наша каретная конюшня окончательно превратилась в ад для клаустрофоба.

Я стоял посреди прохода, пытаясь не наступить в ведро с отработанным электролитом, и чувствовал себя шпротом в банке, который вдруг решил заняться тяжелой атлетикой. Слева гудел токарный станок, справа, практически мне в ухо, Кузьма орал на подмастерье, уронившего заготовку, а прямо по курсу Ефим пытался протащить бутыль с кислотой, рискуя прожечь мне единственные приличные штаны.

— Герр Максим, — пробасил Потап, вытирая масляные руки о фартук. — Надо что-то решать. Вчерась Архип заготовкой чуть не прибил Гришку. Тесно. Мы тут скоро друг у друга на головах работать будем, как акробаты в цирке.

Я огляделся. Гальванические ванны стояли в три ряда, напоминая грядки безумного огородника. Между ними змеились провода, о которые запинались все, включая меня. В углу, зажатый между печью и стеной, ютился наш химический уголок, где любой неосторожный чих грозил локальным апокалипсисом.

— Знаю, Потап. Знаю.

План у меня был. Наглый, как и все наши затеи.

Вечером, когда мы с Николаем сидели над картами инспекции инженерных частей, я зашел с козырей.

— Ваше Высочество, помните Ижорский завод?

Николай поднял голову от бумаг. Он выглядел уставшим — генерал-инспекторская должность высасывала силы похлеще вампира.

— Помню. Литейка, кузница и вечный шум. Что с ним?

— Нам нужно оттуда здание. Отдельный корпус. И не просто сарай, а каменное строение с хорошим фундаментом.

Николай отложил перо.

— Зачем? У нас же есть маст… — он осекся, вспомнив, как вчера зацепился аксельбантом за тиски. — Тесно?

— Не то слово. Мы задыхаемся. Но главное не в этом. Нам нужен статус. «Дворцовая мастерская» звучит как кружок кройки и шитья для скучающих фрейлин. Нам нужно прикрытие.

Я положил перед ним лист бумаги.

— «Механическая лаборатория инженерных войск». Скучно, казенно, но бюрократически безупречно. Ни один придворный шалопай не сунет нос в место с таким названием — побоится умереть от тоски.

Николай перекатил название на языке, пробуя его на вкус.

— Лаборатория… Звучит. И по ведомству проходит гладко. Бюджет инженерного корпуса позволяет.

Он придвинул к себе лист приказа. Перо скрипнуло, выводя размашистую подпись «Николай». Затем он макнул печать в воск и с глухим стуком припечатал мою судьбу.

— Действуй, Макс. Теперь ты официально «старший механик». С жалованьем, мундиром и правом орать на интендантов.

Ижорский завод встретил нас симфонией индустриального века.

Земля под ногами мелко дрожала — где-то ухали паровые молоты, плющащие металл для флотских якорей.

Управляющий заводом, седой англичанин мистер Вильсон, смотрел на нас с вежливым скепсисом. Для него мы были столичными хлыщами, решившими поиграть в заводчиков. Но приказ Великого Князя — это не просьба тетушки.

Нам выделили старый кирпичный корпус на отшибе, у самой реки.

— Стены крепкие? — спросил я, пиная кладку носком сапога.

— Метр толщиной, сэр, — буркнул Вильсон. — Раньше тут пороховой склад был.

— Отлично. Если рванем, город устоит.

У Вильсона дернулся глаз.

Переезд напоминал бегство Наполеона из Москвы, только в обратном порядке и с имуществом. Потап командовал погрузкой так, словно мы эвакуировали Эрмитаж.

— Осторожнее, ироды! — ревел он, когда грузчики поднимали станину токарного станка. — Это ж точность! Уронишь — я тебя самого на винт пущу!

Кузьма пеленал гальванические ванны в мешковину и солому, как младенцев. Ефим, наш главный по «электричеству», нес ящик со стеклянными банками батарей, едва дыша. Лицо у него было такое одухотворенное, словно он тащил святые мощи.

Когда мы затащили всё добро в новый корпус, эхо гуляло под высокими сводами. Пространство! Можно было дышать, можно было ходить, не боясь опрокинуть на себя кислоту.

Мистер Вильсон заглянул к нам через неделю и застыл на пороге.

Я чертил мелом на полу схему расстановки.

— Сюда — горн. Сюда — верстаки. Станки — линией вдоль окон, чтобы свет падал слева.

— Простите, сэр, — вежливо кашлянул англичанин. — Но зачем так? Обычно ставят где место есть.

— Это называется «поток», мистер Вильсон. Железка заходит в эту дверь болванкой, проходит по кругу через все станки и выходит в ту дверь готовым изделием. Никакой беготни, никаких лишних движений. Время — деньги.

Он пожевал губами, глядя на меня как на сумасшедшего, но с уважением. Идея конвейера в 1817 году казалась ересью, но ересью красивой.

Через месяц корпус ожил. Теперь это была не кустарная лавочка, а хищный, урчащий зверь.