Государевъ совѣтникъ. Книга 3 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 42

Вечером я сидел в кромешной тишине опустевшего подвала. Операторы ушли спать. Аппараты молчали. Я плеснул себе в граненый стакан неразбавленного коньяка, но не смог сделать глоток. Руки дрожали так мелко и часто, что жидкость расплескивалась на столешницу. В моей исторической памяти на этой брусчатке валялись оторванные конечности, а Нева окрашивалась малиновым. Сейчас там только растоптанный снег. Возможно, именно так и выглядит настоящий технологический прогресс.

Далеко за полночь скрипнула дверь. Николай спустился по ступеням без свиты, без мундира и эполет, укутанный в простой домашний сюртук. Князь выглядел так, словно сам сутки таскал мешки с углем. Он молча подошел к стене, не обращая внимания на пыль, и просто сполз на пол, вытянув длинные ноги.

Мы сидели в тишине минут десять. Князь повернул ко мне лицо, осунувшееся и заострившееся, но абсолютно спокойное.

— Спасибо, Макс, — произнес он, глядя на паутину проводов, уходящих в потолочный свод. — Если бы не твои треклятые катушки и скорость… я бы отдал приказ стрелять картечью. Я бы убил их. И жил бы с этим дерьмом до самого конца.

Казематы Петропавловской крепости пробирали ознобом до самых костей, вытягивая тепло из организма за считанные минуты. Я сидел за хлипким деревянным столом, обхватив ладонями кружку с давно остывшим чаем, и тупо смотрел на раскиданные передо мной листы протоколов допросов. Сводчатый кирпичный потолок нависал прямо над макушкой, источая влагу и характерный кислый дух вековой плесени. Огонек сальной свечи нервно дергался на сквозняке.

Я отставил кружку и мои пальцы скользнули по шершавой бумаге, а в горле встал ком, который не получалось протолкнуть внутрь. Десятки исписанных страниц содержали показания людей, которых я в иной жизни, возможно, назвал бы своими единомышленниками. Они мечтали о вещах, казавшихся мне естественными и единственно правильными: конституции, гражданских правах, отмене унизительного рабства. Вчитываясь в их сбивчивые признания, записанные каллиграфическим писарским почерком, я испытывал почти физическую дурноту от парадоксальности ситуации. Я, человек из двадцать первого века, был на стороне победившего самодержавия, методично перемалывающего тех, кто пытался приблизить это самое будущее.

Скрипнула массивная железная дверь. В камеру стремительно вошел Николай. Его мундир сидел безукоризненно, но запавшие глаза и бледная кожа выдавали крайнюю степень измотанности. Он сбросил шинель на лавку, подошел к столу и вытащил из стопки очередной протокол. В отличие от следователей Тайной канцелярии, он не искал в показаниях признаков бесовского заговора или личной ненависти.

— Они сломали приводной ремень, Макс, — произнес Князь, вчитываясь в строки. — Пытались запустить машину, не понимая, куда крутятся шестерни.

Он бросил лист обратно и потер переносицу. Николай допрашивал главных заговорщиков лично. Я присутствовал на этих беседах в качестве невидимой серой тени, вжимаясь в кирпичную кладку угла сырой допросной. Великий Князь не источал садистского наслаждения от унижения поверженных врагов. Он вел себя как дотошный ревизор, спустившийся в аварийный цех после фатального взрыва котла. Он монотонно, час за часом, выспрашивал у арестованных подробности их планов, докапываясь до самой сути сломанной системы.

— Введите полковника Пестеля, — отдал он короткую команду стоящему снаружи караульному.

Лязгнул засов. В помещение втолкнули человека в измятом, лишенном эполет мундире. Пестель выглядел истощенным, на его запястьях тускло блестели кандалы, но взгляд оставался острым, колючим и полным яростного достоинства. Арестант лязгнул цепью, выпрямляя спину перед следователем-императором.

— Павел Иванович, — Николай указал на расшатанный табурет. — Садитесь. В ваших записях много рассуждений об отмене крепостного права. Опишите механику процесса. Кто компенсирует землевладельцам убытки? Откуда вы собирались брать финансы на формирование федеративных округов?

Пестель усмехнулся, продемонстрировав неровные зубы.

— Вы спрашиваете о бухгалтерии, когда речь идет о свободе народа? — хрипло отозвался он. — Россия задыхается в кандалах самодержавия. Высвобожденная энергия миллионов свободных людей сама сформирует нужный капитал.

— Энергия, не направленная в русло, просто разорвет цилиндр, — парировал Николай сухим тоном. — Вы хотели бросить страну в хаос гражданского управления, опираясь исключительно на философские иллюзии.

Они препирались еще около часа. Пестель горячился, излагая концепции «Русской Правды» с остервенением фанатика. Николай методично заносил тезисы в свой блокнот, не перебивая и не повышая голоса. Когда полковника увели обратно в одиночную камеру, Князь устало откинулся на спинку стула. Звенящая тишина каземата ударила по ушам.

— Половина его идей — это Сперанский два года назад, — император захлопнул блокнот с сухим стуком. — Та же федерализация, те же суды. Разница колоссальна в одном. Михаил Михайлович предлагал строить новое здание рядом со старым. Пестель жаждет заложить под фундамент порох и собирать свою республику из окровавленных кирпичей.

Я вышел из тени, опираясь руками о холодную поверхность стола. Внутри зрел радикальный план, способный взорвать консервативную половину двора.

— Вам предстоит вынести приговор, Николай Павлович, — сказал я, глядя на танцующее пламя свечи. — Окружение жаждет показательной казни.

Князь поморщился.

— Что предлагаете вы, фон Шталь?

— Не казнить никого, — я произнес это максимально четко, выверяя каждое слово. — Мертвые герои в стократ опаснее живых ссыльных. Вы повесите их на кронверке, и они превратятся в священных мучеников для следующих поколений. У мертвецов нет шанса разочароваться в собственных идеях. Отправьте их в Сибирь. Пусть их романтический пыл столкнется с морозом, гнусом и тяжелым физическим трудом. Там они станут просто уставшими, озлобленными людьми.

Дискуссия о наказании растянулась на мучительные недели. Дворец разделился на два орущих друг на друга лагеря. Граф Аракчеев буквально брызгал слюной, требуя возвести в центре Петербурга лес виселиц. Он тряс документами, доказывая необходимость искоренения измены под корень. Вдова Мария Фёдоровна, напротив, заливалась слезами в личных покоях, умоляя сына проявить христианское милосердие и не начинать царствование с запаха крови.

Я стоял за портьерой во время очередной бурной аудиенции, наблюдая, как на плечах Николая балансирует вся будущая эпоха. Он слушал вопли Аракчеева и всхлипывания матери, сохраняя абсолютную каменную невозмутимость. В его глазах работал калькулятор, высчитывающий баланс между страхом элит и стабильностью трона.

Компромисс оформился в виде сухого императорского рескрипта. Пятеро главных идеологов мятежа, включая Пестеля, отправились не на эшафот, а на бессрочную каторгу в нерчинские рудники. Остальных участников заговора раскидали по сибирским гарнизонам и дальним окраинам империи. Механизм правосудия сработал лязгающе и неумолимо, оставив всех недовольными.

Консерваторы по углам рестораций шипели о недопустимой слабости молодого государя, называя его бесхребетным интеллигентом. Тайные либеральные кружки проклинали тирана, загубившего цвет нации в снегах. Николай умудрился вызвать стойкую, искреннюю ненависть у обоих полюсов общества.

Вернувшись в свою флигельную каморку глубокой ночью, я достал потертую черную тетрадь. Перо скрипнуло по бумаге, оставляя ровную вязь шифра.

«Реформатор — тот, кого ненавидят абсолютно все. Потому что он не раздает политические леденцы по запросу. Он выдает горькую микстуру, которая необходима для выживания организма».

Я закрыл блокнот, прислушиваясь к монотонному, ритмичному звуку, доносившемуся из-за соседней стены. Там, в операторской комнате, безостановочно щелкало электромагнитное реле. Телеграфная линия, проложенная напрямик сквозь леса и топи, наконец-то дотянулась до Москвы. Семьсот верст медного и стального провода. Четыре месяца адского напряжения, обмороженных рук и сотни подрядов.