Государевъ совѣтникъ. Книга 3 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 5

— Гениально, — искренне восхитился я. — Это мнемоническое правило спасет не одну жизнь.

Но самым большим нашим открытием стала «система очков». Я вспомнил компьютерные шутеры и предложил перенести этот опыт на бумагу.

— Солдат стреляет «в сторону врага», — объяснял я. — А снайпер должен бить в убойную зону. Ранение в руку выводит из строя, ранение в живот убивает медленно и мучительно, деморализуя остальных криками.

Николай нарисовал силуэт французского офицера.

— Разделим его, — предложил он, проводя линии. — Грудь — это самая большая мишень. Пять очков. Надежно. Голова — сложно, но сразу наповал. Десять очков. Ноги — два очка.

— Отлично. Пусть соревнуются. Кто наберет больше очков в бою — тому чарка водки и серебряный рубль. Война в числах, Ваше Высочество. Азарт — лучший учитель.

Он так увлекся, что однажды я застал его за тем, как он старательно пририсовывал своему нарисованному французу огромные, карикатурные усы и подпись «Мусью Жак». Это было по-детски, но в этом была и какая-то жутковатая серьезность. Он персонализировал врага, чтобы научить своих солдат его уничтожать.

Однако за тактикой и баллистикой неизбежно вставал вопрос психологии. И вопрос этот был куда сложнее, чем расчет навески пороха.

Как-то под утро, когда мы заканчивали инструкцию о чистке ствола, Николай отложил перо и потер уставшие глаза.

— Максим, — тихо спросил он. — А почему ты думаешь, что наши егеря будут стараться?

— В смысле?

— Ну… Француз воюет за императора, который дал ему землю и славу. А наш Сидор? За что воюет он? За барщину? За право получить двадцать розог от фельдфебеля?

Я замер. Мы ступили на очень тонкий лед. Разговор о крепостном праве в стенах Зимнего дворца — это почти государственная измена. Но инженерная логика требовала честности.

— Вы абсолютно правы, — сказал я, выбирая слова, как сапер выбирает, какой провод резать. — Мотивация — это топливо для войны. Раб с мушкетом может выстрелить в сторону врага, потому что боится офицера с палкой за спиной. Но он никогда не будет тщательно целиться, высчитывать ветер и беречь винтовку. Ему все равно.

Николай нахмурился, глядя на огонь в печи.

— Это… трение, да? Как ты говорил про станки? Социальное трение.

— Именно. Крепостной строй — это механизм с огромными потерями энергии. Мы тратим уйму сил на то, чтобы заставить людей делать то, что свободный человек делал бы сам, и лучше. Солдат, который знает, что он защищает свой дом, свою волю, стреляет точнее. Он становится инициативным. А инициатива в современной войне важнее тупой дисциплины.

— Свободные люди… — пробормотал он.

— Представьте армию, где каждый солдат — гражданин. Где он знает: вернусь с победой — буду уважаемым человеком, а не «тягловой единицей». Такая армия перемолола бы Наполеона еще на границе.

Николай долго молчал, крутя в пальцах карандаш. Я видел, как в его голове идет сложнейшая работа. Он пытался совместить привычную картину мира, где царь — отец, а народ — дети неразумные, с жесткой правдой инженерной эффективности.

— А кто… — начал он неуверенно. — Кто у нас занимается этим? Ну, думает об этом? О реформах. О том, как сделать крестьян… эффективнее?

Я едва сдержал улыбку. Рыбка клюнула.

— Есть один человек, — сказал я как бы невзначай, начиная собирать чертежи со стола. — Вы его знаете. Михаил Михайлович Сперанский. Статс-секретарь.

— Сперанский? — удивился Николай. — Тот, что законы пишет? Скучный такой, в очках?

— Скучный, говорите? Он, пожалуй, единственный в Империи, кто видит государственный механизм целиком. И видит, где он ржавеет. Я слышал, у него есть записки… Весьма смелые. О том, что Россия не выдержит гонку с Европой, опираясь на рабский труд.

Николай задумался. Сперанского он помнил. Тот был сдержан, умен и, что важно, уважал инженерный склад ума Великого Князя во время того памятного визита в мастерскую.

— Думаете, он… поговорит со мной? О таком?

— Почему нет? Вы брат Императора. Будущее династии. Кому, как не вам, знать, на чем стоит трон. Спросите его. Только не официально, не на приеме. По-человечески. Спросите его мнение как инженера социальных систем.

— Пожалуй, — кивнул Николай. — При случае.

Случай, разумеется, нужно было организовать.

Я знал расписание Сперанского лучше, чем собственного желудка. Михаил Михайлович, несмотря на опалу, которая уже сгущалась над его головой (хотя он сам этого еще не знал), любил утренние прогулки в парке, у павильона на острове. Там было тихо, и там можно было думать.

Через три дня, в одно из тех редких солнечных утр, которые дарит петербургская весна, я «случайно» оказался там с этюдником. Я делал вид, что зарисовываю перспективу аллеи для ландшафтного плана полигона. Николай, гулявший (также по удивительному совпадению) в той же части парка под присмотром заспанного дядьки, свернул к павильону.

Встреча состоялась в беседке. Я сидел метрах в двадцати, усердно штрихуя бумагу, но мои уши превратились в локаторы.

Сперанский, увидев Великого Князя, поклонился, но Николай, к моему удовольствию, отбросил этикет и сразу перешел к делу. Я не слышал первых фраз, но видел, как изменилась поза статс-секретаря. Из расслабленной она стала напряженной и заинтересованной.

Ветер доносил обрывки фраз.

— … экономическая неизбежность, Ваше Высочество… — голос Сперанского был тихим, но четким. — Нельзя построить каменный дом на гнилых сваях. Крепостное право тормозит промышленность. Заводы требуют вольнонаемных рук, а не приписных крестьян.

Николай что-то спросил, горячо жестикулируя. Видимо, привел мой аргумент про «трение».

— Блестящее сравнение! — восхитился Сперанский. — Мы тратим ресурсы на принуждение, вместо развития. Наполеон силен тем, что освободил энергию нации. Мы же свою держим в кандалах… Война, которая грядет, покажет это со страшной ясностью. Мы победим, ибо дух русский велик, но цена… Цена будет страшной, ибо платить будем телами, а не механизмами.

Я стоял, уткнувшись в свой рисунок, и чувствовал, как внутри все ликует. Сперанский говорил то, что я, «немецкий механик», сказать не мог, не рискуя головой. Он говорил как государственный муж, облекая мои инженерные метафоры в политическую форму.

Беседа длилась минут пятнадцать. Потом они раскланялись. Сперанский пошел своей дорогой, задумчиво постукивая тростью, а Николай направился ко мне.

Вид у него был такой, словно его пыльным мешком по голове ударили. Он был бледен и потрясен.

— Ты знал? — спросил он, подойдя вплотную.

— О чем, Ваше Высочество? — я невинно поднял глаза от листа бумаги.

— О том, что он так думает. Он сказал слово в слово то, о чем мы говорили ночью. Только… страшнее. Он сказал, что без свободы мы проиграем будущее, даже если выиграем войну.

Николай впился в меня взглядом. В его глазах сейчас светился тот самый острый и опасный огонек подозрения, который я уже видел раньше.

— Откуда ты знал, Максим? Ты что, читал его секретные записки? Или ты… общаешься с ним?

У меня похолодело внутри. Переиграл. Слишком точное попадание. Для дворцового мира такая осведомленность «простого истопника» — это маркер шпиона.

— Ваше Высочество, помилуйте, — я постарался изобразить искреннее недоумение. — Какие записки? Просто… Сперанский часто гуляет здесь. Он человек одинокий, мыслит вслух. Бормочет. Пару раз я слышал обрывки фраз про «свободный труд» и «промышленный тупик», когда сидел в кустах с нивелиром. Сложил два и два. Инженерная привычка.

Николай смотрел на меня еще несколько секунд, не мигая. Он взвешивал мою ложь. Она была тонкой, почти прозрачной, но проверить её было невозможно.

— Бормочет, значит… — наконец произнес он медленно.

— Именно так. Гении часто разговаривают сами с собой.

Он выдохнул, напряжение спало, но осадок остался.

— Может быть, — он отвернулся, глядя на пустую аллею. — Но он прав, Максим. Черт побери, он прав. И это пугает меня больше, чем все французские пушки. Потому что пушки можно отлить, а как перелить народ?