Государевъ совѣтникъ. Книга 3 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 7

— Если позволите, Ваше Сиятельство, я бы сослался на Герхарда фон Шарнхорста, — начал я осторожно, прощупывая почву. — В своих трудах о реорганизации прусской армии после Йены он весьма точно подметил, что старая линейная тактика…

Аракчеев дернул уголком тонких губ. Это движение было похоже на судорогу.

— Я читал Шарнхорста, — перебил он. Голос звучал скучающе, как звук песка, пересыпаемого в часах. — И «Принципы войны» господина Бюлова тоже читал. В оригинале. Мне не нужен пересказ немецких теоретиков, фон Шталь. Мне нужны ваши выводы. Вы ведь не просто так заставили Великого Князя учить баллистику вместо танцев?

Он нажал на последнее слово, и в воздухе повисла тяжелая пауза.

Отступать было некуда. Спрятаться за спинами авторитетов не вышло. Аракчеев хотел мяса, а не гарнира.

— Хорошо, — я чуть откинулся на жестком стуле, решив, что терять мне уже нечего. — Если отбросить политес… Бонапарт пойдет через Неман. Это вопрос математики, а не пророчества.

Аракчеев даже не моргнул, продолжая сверлить меня взглядом своих пронзительных глаз.

— Направление удара — Вильна. Дальше — Витебск и Смоленск. Это единственный маршрут, способный прокормить такую прорву людей и лошадей. Его козырь — не гений, а кинетическая энергия. Скорость и концентрация. Он попытается навязать нам генеральное сражение в первые две недели, чтобы раздавить нас массой, как он сделал это с Пруссией.

Я сделал паузу, ожидая реакции. Граф молчал, лишь пальцы его левой руки начали выбивать по сукну стола медленную, ритмичную дробь.

— Но в этой силе его главная слабость, — я понизил голос, переходя на тон инженера, объясняющего заказчику, почему мост рухнет. — Шестьсот тысяч ртов. Каждый солдат съедает полтора фунта хлеба в день. Лошади требуют фуража. Обоз Великой Армии растянется на сотни верст. Это логистический кошмар. Любая задержка, любой сбой в поставках превратит эту армаду в толпу голодных мародеров.

Я увидел, как перо в руке Аракчеева замерло над бумагой. Он перестал записывать. Он слушал. И это пугало куда больше, чем скрип пера. В тишине кабинета я почти физически ощущал, как его мозг, этот совершенный бюрократический механизм, перемалывает и укладывает мои слова в ячейки памяти.

— Мы не можем бить его в лоб, — продолжил я, чувствуя, как холодный пот ползет по спине под рубашкой. — Стенка на стенку мы проиграем. Нам нужно изматывать его. Растягивать его коммуникации, как гнилую пеньку, пока она не лопнет. Бить по обозам и по фуражирам. И, главное, по офицерам и артиллерийской прислуге.

Я подался вперед.

— Французская армия — это механизм, управляемый вручную. Уберите офицера — и рота превратится в стадо. Уберите канонира с банником — и пушка замолчит. Нам нужна война уколов, Ваше Сиятельство. Тысячи мелких, смертельных уколов на дистанции, где их мушкеты бесполезны. Штуцер, бьющий на восемьсот сажен, — это скальпель для такой операции.

Аракчеев медленно поднял бровь. Этот жест в его исполнении был равносилен крику удивления.

— Восемьсот сажен? — переспросил он тихо. — Мои люди с полигона докладывали о семистах. И то, называли это «предельной дальностью».

— Семьсот — это для среднего стрелка с казенным порохом, — парировал я. — Если порох просеян, пуля отлита по нашей новой матрице, а в руках у стрелка есть навык чтения ветра… Восемьсот — это рабочая дистанция. Тысяча — при идеальных условиях. Но чудес я не обещаю. На войне идеальных условий не бывает.

Граф медленно поднялся. Стул скрипнул под ним, словно жалуясь на тяжесть его характера. Он прошел к окну, за которым кружилась метель, и встал ко мне спиной, заложив руки за спину.

Классический прием давления. Лишить собеседника контакта с глазами, заставить говорить в пустоту, нервничать и заполнять тишину лишними словами. Я знал этот трюк. И все равно почувствовал, как ладони становятся влажными.

Тишина в кабинете сгустилась до состояния киселя.

— Вы описываете войну, которой еще не было, фон Шталь, — произнес он, не оборачиваясь. Голос его отражался от оконного стекла, звуча глухо и плоско. — Войну стрелков, а не строя. Войну инженеров, а не кавалеристов. Откуда у прусского механика, который еще вчера чинил печи в подвале Зимнего, такое понимание стратегии?

Вопрос прозвучал мягко, почти ласково. Но в этой ласке сквозила сталь гильотины.

Я сглотнул, стараясь, чтобы кадык не дергался слишком заметно.

— Печи и армии работают по одним законам, Ваше Сиятельство, — я заставил себя улыбнуться, хотя губы одеревенели. — Это всего лишь термодинамика. Если в топку не подбрасывать уголь, огонь гаснет. Если тяга плохая — система задыхается дымом. Если заслонку закрыть слишком рано — угоришь. Я вижу механизмы, граф. А носят эти механизмы мундиры или сделаны из кирпича — для меня не имеет значения.

Аракчеев медленно повернулся.

Он смотрел на меня долгим и пронизывающим взглядом. Казалось, он разбирает меня на запчасти, раскладывает на столе мои кости, сухожилия и тайные мысли, изучая их под лупой. Хотелось прикрыть лоб ладонью, спрятаться и исчезнуть.

— Оставьте эти сказки для других ушей, — наконец произнес он беззлобным голосом, но в нём чувствовалась такая бесконечная усталость человека, который знает о людях все самое худшее. — Мне все равно, откуда вы. И кто вы на самом деле.

Он вернулся к столу, сел и снова сцепил пальцы в замок.

— Но пока вы полезны — мои подозрения останутся при мне.

Я выдохнул. Воздух вышел из легких с шумом, который я не смог сдержать. Это была не индульгенция. Это была отсрочка. Но в моем положении, когда каждый день мог стать последним, отсрочка стоила дороже любого золота.

— Благодарю за доверие, Ваше Сиятельство, — прохрипел я.

Аракчеев проигнорировал мою благодарность. Он открыл одну из папок, лежащих на краю стола, и вынул оттуда лист бумаги, исписанный мелким почерком.

— Полторы тысячи егерей, — произнес он буднично, как будто говорил о закупке овса. — Два сводных батальона. Они уже проходят обучение стрельбе на предельные дистанции. Семьсот-восемьсот сажен.

У меня отвисла челюсть. Полторы тысячи? Я думал, мы говорим об одной роте, о экспериментальном отряде…

— Ваши штуцеры работают, фон Шталь, — граф позволил себе едва заметную усмешку, видя мое изумление. — Тула вышла на проектную мощность еще месяц назад. Я умею считать. И умею слушать умных людей, даже если у них нет документов.

Он пододвинул ко мне чернильницу.

— Теперь садитесь и пишите. Мне нужна тактическая записка. Как именно использовать этих людей. Не для парада на Царицыном лугу, а для войны. Для той самой войны уколов, о которой вы так красочно рассказывали. Как расставлять, как прикрывать, кого выбивать первым. У вас есть время до утра.

Я взял перо. Рука больше не дрожала. Страх ушел, уступив место решимости. Машина войны, которую я пытался запустить, уже работала. И теперь мне предстояло стать ее оператором.

В мастерскую я возвращался на ногах, которые казались набитыми мокрыми опилками. Меня шатало. Это был не хмель и даже не усталость, а то специфическое состояние отходняка, когда адреналин резко выгорает, оставляя в крови лишь пепел и чувство опустошенности. Я только что прошел по минному полю в домашних тапочках и умудрился не наступить на взрыватель. Аракчев отпустил меня. Пока.

Ноги проваливались в снег, но я этого почти не чувствовал. В голове крутился маховик мыслей, перемалывая каждое слово графа, каждый его взгляд. Он знает, что я не пруссак, но ему плевать на документы, пока я даю результат. В моем времени это называлось «испытательный срок с открытой датой».

Когда я толкнул тяжелую дверь мастерской, волна тепла ударила в лицо, мгновенно разморив замерзшие щеки.

Николай был тут. Ожидаемо. Но поза его заставила меня на секунду замереть на пороге.

Великий Князь Российской Империи сидел прямо на моем верстаке, болтая ногами в воздухе. Любой придворный этикет предписывал за такое поведение немедленную порку или ссылку в ближайший угол, но здесь, среди стружек и запаха масла, он чувствовал себя в безопасности. Он ждал.