Государевъ совѣтникъ. Книга 3 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 9

Обычно утро здесь начиналось лениво, с шарканья истопников и звона фарфора в буфетных, но сегодня всё было иначе. Грохот сапог сотрясал перекрытия, двери хлопали так, будто ими пытались выбить ритм кавалерийской атаки, а в коридорах звенели шпоры и голоса адъютантов, срывающиеся на фальцет.

Я стоял у окна мастерской, прижавшись лбом к холодному стеклу. Небо над Петербургом было бледным, равнодушным и высоким. Там, за облаками, ничего не изменилось. А здесь, на земле, мир треснул.

Странное чувство — знать будущее. Оно сидело во мне занозой. Я знал даты. Я знал названия деревень, которые ещё не вошли в историю, но скоро будут написаны кровью в учебниках. Я знал, что будет пожар, и знал, чем всё закончится в Париже. Но между сухим знанием «в 1812 году началась война» и моментом, когда ты видишь, как бледнеют лица лакеев, лежит огромная пропасть. Реальность имеет свой вкус — металлический и тревожный.

Дверь открылась резко.

Николай вошёл. На этот раз он не влетел, как мальчишка, и не ворвался, как вестовой. Он шагнул через порог тяжело, будто на плечах у него лежали не эполеты, а свинцовые плиты.

Мундир лейб-гвардии был застёгнут на все пуговицы, до самого подбородка, воротник врезался в шею. Он был безупречен. Ни складки, ни пятнышка. Только лицо выдавало его — оно было белым, как бумага, но руки, сжимавшие перчатки, не дрожали.

— Государь выехал к армии, — сказал он ровно, глядя куда-то сквозь меня, в стену с инструментами. — Только что. Экипажи уже ушли.

Я кивнул. Это было ожидаемо. Александр должен быть там, где решается судьба его короны.

— В столице вводится военное положение, — продолжил он тем же механическим тоном. — Все увеселения отменены. Гарнизон переведён на казарменное положение. А что касается нас…

Он замолчал, и я увидел, как на его скулах заходили желваки. Он стиснул зубы так сильно, что мне показалось — сейчас хруснет эмаль.

— Матушка, — выдавил он наконец, и в этом слове было столько горечи, что её можно было черпать ложкой. — Вдовствующая императрица изволила удвоить свою опеку. Мне и Михаилу запрещено покидать пределы Петербурга и окрестностей под страхом… под страхом всего. Даже на прогулку — только с конвоем. Мы теперь не Великие Князья, Максим. Мы — драгоценные заложники собственной фамилии.

Он швырнул перчатки на верстак. Этот жест был единственным проявлением его бешенства. Запрет резал его острее любой французской сабли. Он готовился, он учился, он бредил армией — и теперь его посадили в золотую клетку, пока другие будут умирать за Отечество.

В этот момент в дверь постучали. Коротко, по-деловому.

Фельдъегерь передал пакет. Сургучная печать была еще мягкой.

— От графа Аракчеева, — сказал я, ломая печать под одобрительный кивок Николая.

Внутри лежал короткий приказ и реестр. Я пробежал глазами по строкам, и сердце бухнуло в ребра.

— Свершилось, Ваше Высочество, — тихо произнес я. — Алексей Андреевич не стал ждать.

— Что там? — Николай шагнул к столу.

— Пятьсот штук. Вся тульская партия, до последней единицы. Отправлены в расположение Первой и Второй армии. Сформированы особые егерские команды при штабах корпусов.

Я перевернул лист. Там, внизу, под сухими цифрами казенной ведомости, была приписка. Почерк Аракчеева, обычно острый и летящий, здесь был нажимистым и твердым:

«Наставление ваше, князь, размножено и роздано оным командам. Люди учатся с колес. Результат покажет дело. Молитесь, чтобы наука ваша оказалась крепче штыка».

Николай перечитал эти строки дважды. Его плечи, до этого напряженные, вдруг чуть опустились. Он выдохнул.

— Они там, — прошептал он. — Наши штуцеры.

— Да, они там, — кивнул я. — И наставление. Вы всё-таки попали на войну, Николай Павлович. Своим умом.

Он встрепенулся, словно очнувшись от дурного сна. В глазах появился лихорадочный блеск деятельности.

— Карты! — потребовал он, оглядываясь. — Мне нужны подробные карты военных действий. Не эти школьные огрызки, а настоящие, штабные верстовки!

— Я пошлю Федора Карловича, — успокоил я его. — Пусть займется этим вопросом. Если не получится — напишете Аракчееву, думаю, он не откажет.

Через несколько дней пол в мастерской превратился в генеральный штаб. Стола нам не хватило, и мы расстелили огромные листы плотной бумаги прямо на досках, прижав углы молотками и тисками.

Вся западная граница Империи лежала у наших ног. Изгиб Немана, леса Литвы, дороги, ведущие вглубь страны.

Мы ползали по карте на коленях, с карандашами в руках, как два школьника, играющих в солдатики, только ставки в этой игре были чудовищными.

— Первая армия Барклая-де-Толли, — Николай провёл линию мелом. — Вот здесь, под Вильно. Сто двадцать тысяч.

— Вторая армия Багратиона, — я отметил позицию южнее, около Волковыска. — Сорок пять тысяч.

— И Третья армия Тормасова, — он ткнул карандашом еще ниже, на Волынь.

Мы оба замолчали, глядя на то, что получилось. Даже без глубоких познаний в стратегии картина выглядела пугающе. Три русские армии были разбросаны на огромном фронте, как бусины, с которых порвали нить.

— Разрыв, — глухо сказал Николай, водя пальцем по пустому пространству между позициями Барклая и Багратиона. — Смотри, Максим. Какая огромная дыра.

— Километры пустоты, — подтвердил я.

— Если Бонапарт не идиот… — Николай поднял на меня глаза, полные ужасающего понимания. — А он не идиот. Он ударит именно сюда. Клином.

Он схватил мел и жирно, с нажимом, нарисовал стрелу, рассекающую нашу оборону пополам.

— Он вклинится между ними! Он отрежет Багратиона от Барклая, запрет его в болотах и раздавит массой. А потом развернется и добьет Первую армию. Это же очевидно! Господи, почему они стоят так далеко друг от друга⁈

— Потому что никто не знает точно, где он ударит, — ответил я, хотя знал, что причина не только в этом, но и в придворных интригах, и в планах Фуля. — Но теперь стратегия ясна.

— Какая к черту стратегия⁈ — взорвался Николай. — Это разгром!

— Это необходимость, — жестко оборвал я его панику. — Слушайте меня, инженер. Если у вас две слабые балки против одного тяжелого молота, вы не подставляете их под удар. Вы убираете их. У нас нет выбора. Не генеральное сражение. Только отход.

Я положил ладонь на карту, накрывая пространство восточнее Вильно.

— Нам нужно пространство. Нам нужно время. Каждый день, который мы отступаем, — это день, отнятый у Наполеона. Наши армии должны сближаться, отходя назад, как створки ворот. А его армия…

— Будет растягиваться, — закончил за меня Николай, глядя на карту уже по-другому. — Обозы. Отстающие.

— Именно. Мы торгуем землей в обмен на истощение врага.

Последующие дни слились в одну бесконечную, тягучую ленту ожидания. Сводки с границы приходили с задержкой в несколько суток. Они были скупыми, сухими и тревожными.

«Неприятель переправился…», «Наши войска оставили…», «Арьергардный бой при…».

Николай приходил в мастерскую затемно. Он почти перестал разговаривать. Он просто падал на колени перед картой и делал пометки мелом или карандашом на карте.

Крестиками — французские корпуса. Кружочками — наши полки.

Крестики наступали. Тремя мощными колоннами, как гидравлический пресс. Кружочки ползли на восток.

За неделю карта превратилась в поле битвы. Линия крестиков напоминала след, который медленно, но неумолимо полз вглубь России, пожирая версту за верстой. Вильно пал. Французы в Минске.

Николай ставил очередную отметку, и я видел, как белеют костяшки его пальцев. Для него это были не просто черточки на бумаге. Это были города, которые он знал, люди, которые там жили, земля, которую он считал своей.

— Они уходят, — бормотал он, глядя на точки Багратиона, которые метались, пытаясь уйти из-под удара корпусов Даву. — Петр Иванович уходит из капкана. Чудом уходит.

Я сидел рядом, на табурете, и смотрел на карту. Но видел я не стрелки и не города.