Не на ту напали (СИ) - Вовченко Людмила - Страница 11

— Ты сошла с ума, — произнесла она тихо, но так, чтобы каждое слово резало, как тонкий нож. — Тебе было велено лежать.

— Мне много чего сегодня велели, — ответила Ника. — Но вы, похоже, заметили, что это меня не очень вдохновляет.

Муж оттолкнулся от камина и шагнул вперёд.

— Вернись в комнату.

— Нет.

Он замер, будто не поверил.

— Что?

— Нет, — повторила она так же спокойно. — Во-первых, я уже пришла. Во-вторых, у меня болит нога, грудь и, простите, лицо после вашего воспитательного жеста, так что бегать туда-сюда ради вашего удовольствия я не намерена.

Марта за её спиной тихо втянула воздух.

Свекровь медленно прищурилась.

— Марта, — произнесла она, не отрывая глаз от Ники, — выйди.

Марта дёрнулась. Ника, не оборачиваясь, сказала:

— Нет.

Теперь уже обе пары глаз уставились на неё.

— Что значит «нет»? — спросила свекровь.

— Это значит, что служанка останется. Я плохо стою на ногах. Если ваш сын опять решит блеснуть мужественностью на женщине с травмой, пусть хотя бы будет кому подать мне воду.

У мужа дрогнула щека.

— Ты забываешься.

— Нет. Я, наоборот, начинаю кое-что вспоминать. Например, что мужчины обычно бьют женщин, когда не умеют говорить.

Лицо его потемнело. Ника уже видела такие лица — у клиентов, которые вовремя не платили, а потом начинали кричать, что уборщицы «совсем обнаглели». У бывшего мужа было похожее лицо, когда Ника однажды молча выложила перед ним распечатки с его перепиской и сказала: «Ты или сейчас уходишь сам, или я начну объяснять твоей матери, что именно значит слово “волк” в исполнении мужчины, который не может пришить пуговицу».

Красивые, самодовольные мужчины очень не любят, когда женщины смотрят на них без восхищения.

Свекровь сложила пальцы на серебряной ручке кресла.

— Раз ты так стремишься к беседе, давай не будем тратить время на глупости. Ты упала с лестницы. Тебе нездоровится. Ты говоришь несусветные вещи. И тебе нужен покой.

— Я почти поверила, — сказала Ника. — Особенно после части про покой.

Она огляделась.

— Можно я сяду? Или в этом доме женщины обязаны страдать стоя для улучшения семейной атмосферы?

Муж резко отодвинул кресло ногой. Не из вежливости — скорее, чтобы поскорее прекратить этот разговор. Ника это увидела и именно поэтому села медленно, как будто принимала трон. Палку положила рядом, ладонь на подлокотник, подбородок чуть подняла.

Она чувствовала себя отвратительно. Голова была лёгкой и тяжёлой одновременно. Щека пульсировала после удара. Боль в боку давала о себе знать с каждым вдохом. Но внешне она была спокойна. Этому её научила жизнь: если внутри всё трясёт — особенно важно, чтобы снаружи было тихо.

Свекровь стояла.

Муж тоже.

Их обоих это бесило.

Ника внутренне отметила с почти деловым удовлетворением: Хорошо. Уже что-то.

— Начнём сначала, — сказала она. — Я очнулась в комнате, которую никогда не видела. В теле, которое не моё. С именем, которое мне ни о чём не говорит. Меня называют чьей-то женой, но обращаются хуже, чем с прислугой. После чего ваш сын даёт мне пощёчину. И вы правда ждёте, что я буду вести себя вежливо?

Свекровь посмотрела на неё долгим холодным взглядом.

— Ты всегда была склонна к театральности, Элеонора.

Вот оно. Имя. Элеонора.

Ника машинально примерила его на себя и тут же внутренне фыркнула. Слишком длинное, слишком гладкое, как шелковая ленточка на горлышке бутылки с дешёвым ликёром. Но она кивнула, будто соглашалась.

— Возможно. Но сейчас я говорю серьёзно.

— Сейчас, — мягко сказала свекровь, — ты ведёшь себя как женщина, у которой от жара помутился рассудок.

— Удобная версия, — заметила Ника. — Её вы уже всем рассказали или только начали?

Муж опёрся ладонями на спинку второго кресла, наклонился вперёд и посмотрел на неё с такой смесью раздражения и недоумения, как будто перед ним заговорила мебель.

— Что с тобой происходит?

Ника перевела на него взгляд и почти лениво сказала:

— Вот уж мне тоже ужасно интересно.

Он был из тех мужчин, которые привыкли нравиться. Она видела это не только по лицу, а по тому, как он держал голову, как стоял, чуть развернув плечи, как бессознательно следил за тем, чтобы выглядеть выигрышно даже в злости. Такие мужчины часто искренне уверены, что их красота — это и есть характер.

Ника ещё раз подумала: Ну да, красавчик. Высокий, тёмный, с глазами как у плохой привычки. И такой же полезный, как дорогая фарфоровая ваза в доме, где течёт крыша.

— Ты должна извиниться перед моей матерью, — сказал он.

Ника подняла брови.

— За что именно? Уточните список, пожалуйста. А то у меня сегодня насыщенный день, боюсь что-нибудь упустить.

— Элеонора!

— Нет, вы правда расскажите. За то, что я назвала вещи своими именами? Или за то, что не умерла достаточно удобно?

Он выпрямился.

Свекровь резко сказала:

— Довольно.

Именно она владела этим домом. Не документами, быть может. Не хозяйством в полном смысле. Но ритмом — да. Воздухом — да. Тем, как здесь люди дышат и замолкают, — безусловно. Ника поняла это окончательно в тот момент, когда её сын тут же осёкся и отошёл на полшага назад. Красивый. Грозный. И при этом до смешного мамин.

Вот так, значит, подумала Ника. Внешне — хозяин. По сути — хорошо одетый мальчик, которого отпустили порычать из-за материнской юбки.

Свекровь опустилась в кресло напротив.

Движение было плавным, сухим, почти королевским. Она положила руки на колени. Пальцы у неё были тонкие, костистые, с простым золотым кольцом и тяжёлым перстнем на мизинце. Такие руки не гладят. Такие руки переставляют людей, как чашки на полке.

— Ты хочешь объяснений, — сказала она. — Хорошо. Ты жена моего сына. Ты живёшь в этом доме. Ты содержишься за счёт этой семьи. И в твоём положении разумная женщина обычно проявляет благодарность, а не дурной характер.