Не на ту напали (СИ) - Вовченко Людмила - Страница 77

— Вы привезли что-то важное? — спросила Элеонора.

— Да.

— Бумаги?

— Их тоже.

Он протянул ей небольшой конверт и связку книг.

— Это счета по материалам, подтверждение по приюту и… — Он сделал едва заметную паузу. — Окончательное подтверждение развода.

Она взяла бумаги.

На секунду мир стал очень тихим.

Не потому, что вокруг перестали стучать и говорить. Просто эти звуки ушли куда-то вдаль. Осталась только бумага у неё в руках. Чёткие строки. Подписи. Печати.

Свободна.

Окончательно.

Не в мыслях.

Не в словах.

На бумаге.

На самом ненадёжном и самом нужном языке мира — юридическом.

Она опустила глаза.

Потом подняла их на него.

— Всё?

— Всё, — сказал он тихо.

Она стояла неподвижно ещё секунду, другую, потом вдруг выдохнула и рассмеялась. Коротко. Почти удивлённо.

— Что? — спросил он.

— Ничего. Просто… я всё ждала, что где-то вылезет ещё одна подпись, ещё один запрет, ещё один крючок, на котором меня попытаются повесить обратно.

— Не вылезет.

— Откуда вы знаете?

Он посмотрел на неё так, будто даже этот вопрос был лишним.

— Потому что я всё проверил.

И вот это, сказанное без позы, без драматизма, без «я ради вас» — просто как факт, — ударило куда сильнее любых красивых слов.

Элеонора отвела взгляд первой.

— Спасибо, — сказала она тихо.

— Пожалуйста.

Пауза.

Ветер прошёл по двору, тронул её волосы, тронул край его рукава.

— Что ещё? — спросила она, уже справившись с голосом.

— Августа уехала к сестре в Бат. Генри остался в городе. Пьёт и, судя по рассказам, пытается делать вид, что это он всех оставил, а не его.

Элеонора усмехнулась.

— Бедный мальчик.

— Вы не жалеете его?

— Нет.

— Совсем?

Она подумала.

Честно.

И покачала головой.

— Нет. Я слишком хорошо помню, каково быть рядом с мужчиной, который любит только собственное отражение и мнение матери. Это не тот тип людей, по которым потом вздыхают. Это тот тип, после которого проветривают комнаты.

Натаниэль засмеялся.

И этот смех, тихий, настоящий, ей нравился всё больше.

— Что? — спросила она.

— Вы удивительно беспощадны.

— Зато честна.

— Да.

Пауза.

— А что с настоятельницей? — спросила она.

— Уехала. Не в монастырь, если вас это тревожит. В маленький дом под надзором епархии. Шансов вернуться к руководству у неё нет.

Элеонора кивнула.

Хорошо.

Вот и всё.

Это слово снова прозвучало внутри. Не как точка. Как выдох.

Хорошо.

Он смотрел на неё. Так внимательно, что у неё снова возникло то самое чувство — когда хочется одновременно и остаться в этом взгляде подольше, и немедленно бросить в человека чем-нибудь острым для самообороны.

— Перестаньте, — сказала она.

— Что?

— Смотреть так, будто собираетесь решить за меня, что я чувствую.

Он не отвёл глаз.

— А вы не чувствуете?

Она очень медленно улыбнулась.

— Вот за это вас и хочется временами отправить чинить крышу молча.

— Я бы пошёл. Но вы всё равно пришли бы проверить.

— Потому что я не доверяю хорошо одетым мужчинам с инициативой.

— А плохо одетым?

— Плохо одетые мужчины обычно доверия заслуживают ещё меньше.

Он склонил голову.

— Значит, у меня мало шансов.

— Напротив. У вас была возможность показать себя в работе. Это почти чудо.

Клара появилась именно в этот момент, как будто в этом доме у неё был особый нюх на всё интересное.

— Я очень надеюсь, что вы оба тут обсуждали не только балки и счета, — сказала она, подходя ближе.

Элеонора даже не вздрогнула.

— Мы обсуждали свободу.

Клара замерла.

Посмотрела на бумаги в её руках.

Потом на лицо подруги.

И вдруг просияла так, что её можно было использовать вместо дополнительной лампы.

— Всё?

Элеонора кивнула.

Клара взвизгнула.

Не изящно.

Не благородно.

Совершенно по-живому.

И тут же обняла её так резко, что Элеонора чуть не уронила бумаги.

— Осторожнее! — возмутилась она. — Это, между прочим, мои юридические победы, а не поднос с пирогами!

— Я так счастлива, что готова целовать даже печати!

— Это уже лишнее.

Клара отступила, схватила её за руки и вдруг стала совершенно серьёзной.

— Всё, Элеонора. Всё. Теперь ты правда свободна.

И в её голосе не было ни шутки, ни театра, ни журналистского азарта.

Только правда.

Элеонора посмотрела на неё.

Потом на бумаги.