1635. Гайд по выживанию (СИ) - Савельев Ник - Страница 10

К вечеру, когда солнце начало клониться к горизонту, окрашивая воду в свинцово-золотистые тона, мы прошли мимо Онфлера. Городок живописно расположился на берегу, его старые дома будто вырастали из самой воды. Но это был уже не просто город. Это был последний оплот суши, преддверие океана. За ним Сена широко разливалась, встречаясь с открытым пространством, откуда уже тянуло не речной сыростью, а резким, йодистым дыханием моря.

Капитан ван Хорн, молчаливый как скала, появился на палубе и, обойдя судно, отдал несколько отрывистых команд. Команда засуетилась живее. Я понял — мы на пороге. Река заканчивалась. Впереди был Гавр, конвой и безжалостное Северное море.

Первая настоящая волна, пришедшая из моря, качнула «Зефир» с новой, непривычной силой. Элиза ахнула и закрыла рот ладонью. Её путешествие начиналось с испытания, и до Амстердама оставалась ещё неделя такого непрекращающегося движения.

Гавр встретил нас не прохладой морского бриза, а удушающей волной жары, смешанной с едкими испарениями. Воздух дрожал над причалами, наполненный тучами комаров. Мы влились в целую армаду — шестнадцать флейтов, почти копий «Зефира», расположившихся у причалов, покачиваясь на морской зыби. Их мачты были похожи на голый лес, выросший посреди гавани. Капитан ван Хорн сказал, что мы ждём последний, восемнадцатый корабль.

— Ещё пара часов, — сообщил нам Пьер Мартель, вытирая платком вспотевший лоб. — Последний шанс постоять на твёрдой земле. Советую размять ноги.

Мы сошли на берег. После зыбкой палубы каменная набережная под ногами казалась неестественно неподвижной. Мы с Элизой пошли вдоль по молу. Я вглядывался в непривычную картину. Гавр был военным портом, но сейчас его наводнили голландцы. Они сновали повсюду, и я не мог не отметить их поразительное отличие от французов. Деловитость, с которой они все делали, была иной — целенаправленной, экономной. Они говорили коротко, жестикулируя маленькими трубочками, которые почти не вынимали изо рта. Их одежда — широкие, до колен штаны, тёмные простые камзолы и практичные шляпы — демонстрировала практицизм, чуждый французской щеголеватости.

Я наблюдал, как группа купцов, стоя в тени склада, размечала на бочке какую-то схему углем, хрипло споря о тоннаже и страховых ставках. Никаких поклонов, церемонных фраз — лишь голые цифры и факты.

Мы дошли до конца мола и остановились, глядя на открытое море. Оттуда дул слабый ветерок, наполненный йодистым запахом моря. Элиза, немного оправившаяся от качки, вдруг указала на реку.

— Смотрите!

Там, вдалеке, появилась крошечная, едва заметная точка паруса. Восемнадцатый корабль.

Мы повернули назад, к нашему флейту. Последние минуты на твёрдой земле истекли. Впереди были волны, ветер и зыбкая надежда на то, что конвой из восемнадцати судов и трёх военных кораблей сумеет пронести нас через все опасности Северного моря.

Было, наверное, девять часов вечера. И тогда началось то, чего ждали все — прилив, наполнивший порт электрическим ощущением немедленного действия. По сигналу с флагмана, самого крупного из конвойных судов, 24-пушечного «Де Энхорна», на всех судах разом загрохотали лебёдки. С громким скрежетом и плеском тяжёлые, облепленные тиной якоря стали подниматься из воды.

Неожиданно для меня грянул салют. «Де Энхорн» сделал семь холостых выстрелов в сторону моря. Грохот, многократно усиленный эхом над водой, прокатился по гавани, отдаваясь в деревянных корпусах.

Начался сложный и отлаженный маневр. Флейты, поднимая свои бурые паруса, похожие на растянутые крылья летучей мыши, начали выстраиваться в походный ордер. По два в линию, они образовывали длинную, растянутую колонну. Конвойные суда заняли свои позиции как сторожевые псы при отаре. «Де Энхорн» шёл впереди, а по флангам и немного сзади — 16-пушечные «Вассенде Ман» и «Де Земермин».

Последний огонь на причале растворился в ночной мгле. Я стоял на корме, вцепившись пальцами в холодный деревянный фальшборт, и смотрел, как Франция превращается в сплошную чёрную полосу, лишённую очертаний. Вместо облегчения или тоски я чувствовал странную опустошённость. Я прощался с призраком, с миражом, который так и не успел стать для меня реальностью.

Через час после выхода из порта капитан ван Хорн пригласил меня и Пьера Мартеля в свою каюту. В каюте он снял свою шляпу, вежливо, без подобострастия попросил нас присесть.

— Месье Мартель, месье де Монферра, нам следует обсудить наш маршрут.

Каюта была тесной, в ней царил абсолютный порядок. На столе, привинченном к полу, лежала развёрнутая карта, испещрённая пометками. Капитан указал на неё толстым, узловатым пальцем.

— Чтобы вы не томились неизвестностью, — начал он, без предисловий. Его тон был спокойным и деловитым. — Мы вышли с вечерним приливом. Курс — норд, цель — английский Брайтон. До него семьдесят пять миль. Если позволит ветер, через двенадцать часов будем там. Затем поворачиваем на восток и идём до Дуврской банки. Идти будем строго вдоль английского берега, в четырёх-восьми милях. Под защитой их береговых батарей и фрегатов. Это ещё шестнадцать часов. У англичан с испанцами сейчас опять дружба, испанский флот в Дувре как у себя дома, так что не удивляйтесь, когда увидите их там. Но каперов англичане ловят и вешают. Поэтому дюнкеркские шакалы редко суются так близко к их берегам.

Он провёл пальцем вдоль побережья Кента.

— В Дувре простоим день, а может, и два. Ждём отставших, пополняем запасы воды. Там же возьмём английского лоцмана, он проведёт нас до Грейт-Ярмута. — Палец ткнул в крайнюю восточную оконечность Норфолка. — Ещё двадцать часов. Там будем ждать попутного ветра.

Ван Хорн помолчал, давая нам усвоить информацию. Воздух в каюте был густым от запаха смолы, дерева и табака.

— А вот от Грейт-Ярмута, — его голос стал чуть тверже, — будет самый ответственный маневр. Резкий поворот на восток. И — прямо через море. Сто двадцать миль открытой воды до Текселя. Так далеко на север испанские каперы заходят редко. Всегда есть вероятность, но это — самый безопасный путь.

Я смотрел на изогнутую линию маршрута. Это был тщательно выверенный танец между мелями, течениями, политическими интересами и пиратскими угрозами.

— От Текселя, — продолжал капитан, — зейдерзейский лоцман проведёт нас через Ден Хелдер и залив Зейдерзе. Возможно, придётся ждать прилива. Дойдём до самого Амстердама. Весь путь — дней семь-восемь, если погода и Господь не подведут.

Мы не просто плыли в Голландию. Мы совершали путешествие по строго расписанному сценарию, где любое отклонение грозило стать последним. Я смотрел в спокойное, обветренное лицо капитана и впервые за все это время почувствовал нечто вроде уважения. Это был профессионал, который вёл нас не сквозь романтику приключений, а сквозь суровую математику выживания.

Выйдя на палубу, я увидел, как Элиза, зябко кутаясь в плащ, смотрела на силуэты и огни других флейтов. Конвой напоминал гигантское, неторопливое животное, состоящее из множества частей. «Зефир» занял своё место в одной из линий, и его ритм жизни теперь подчинялся не только воле капитана, но и единому пульсу всей этой плавучей армады. С мостика флагмана «Де Энхорна» взвился первый сигнальный флаг — пёстрое полотнище, чётко видимое даже в сумеречном свете. Почти сразу с него донёсся резкий звук свистка, подхваченный другими боцманами, словно эхо. На палубах всех судов засуетились матросы, регулируя паруса, чтобы выровнять строй.

Воздух был наполнен звуками — шумом парусов, короткими, отрывистыми криками команд на голландском, плеском волн о высокие, бочкообразные борта. Я стоял, наблюдая за этой отлаженной суетой, и чувствовал себя лишним, неспособным понять скрытую логику происходящего. Каждое судно, подчиняясь невидимым приказам, занимало свою позицию, сохраняя дистанцию — достаточно близкую, чтобы не отстать, и достаточно далёкую, чтобы не столкнуться при внезапной перемене курса.

Элиза переносила качку все хуже. Сначала она пыталась держаться, опираясь на мою руку, но её лицо приобрело землистый оттенок, а губы плотно сжались, словно сдерживая подступающую тошноту. После особенно сильной волны, заставившей «Зефир» с размаху плюхнуться в водяную яму, она не выдержала.