1635. Гайд по выживанию (СИ) - Савельев Ник - Страница 3

— Господа, мадемуазель, нам самое время попрощаться. Возможно, мы больше никогда не увидимся, хотя, как знать, на все воля господа. Я нанимаюсь в испанскую армию, и сегодня вечером меня уже не будет в Париже. Теперь, когда мой друг Бертран в надёжных руках, я делаю это с лёгким сердцем.

Повисла тишина. Первым её нарушил месье Мартель.

— Это очень серьёзный шаг, господин де Брольи. Если вы попадёте в руки агентов Ришелье, это кончится виселицей. Вы ведь всё продумали?

— Да, месье Мартель. Я всё продумал. Оставаться в Париже я больше не хочу. Меня с души воротит смотреть во что превращается Франция. Сначала эти скоты начали ломать родовые замки, просто на всякий случай. Завтра они запретят носить шпагу, а чтобы выйти из дома вам понадобится разрешение от генерального лейтенанта полиции, — Шарля словно подменили, столько решимости и отчаяния было на его лице, — Через два дня я уже буду во Франш-Конте. Мой кузен — капитан в иностранной терции. Здесь мне не светит ничего кроме нищеты, а там — должность альфереса и неплохой оклад. Так что, вот такие дела.

Шарль подошёл ко мне, обнял, хлопнул ладонью по спине, потом отстранился и посмотрел прямо в глаза.

— Господин Бертран де Монферра, берегите себя, друг мой. Надеюсь, Фортуна улыбнётся нам обоим, куда бы мы не направились. Если я когда-нибудь обрету состояние или положение, я вернусь за вами. Клянусь честью дворянина.

Я не знал, что надо говорить в таких случаях, поэтому сказал просто:

— Господин Шарль де Брольи, память о нашей дружбе всегда будет со мной. Берегите себя, и удачной военной карьеры.

Вот так, только познакомишься с человеком, может быть это твой единственный друг на всем свете, и он уже исчезает. Все это чертовски грустно и немного выбивает из колеи. Интересно, какой следующий акт этой безумной пьесы?

— Что же, господин де Брольи. Берегите себя, и пускай вам светит удача, — месье Мартель отвесил очень вежливый поклон.

Шарль галантно поклонился всем сразу и обратился к Элизе:

— Мадемуазель Элиза, я знаю, что ваш жених голландец. Он — купец, пусть так и остаётся, не пускайте его на войну ни в коем случае. Мысль о том, что я случайно могу лишить вас мужа, для меня невыносима. Прощайте, — с этими словами он поклонился ещё раз и исчез в дверях.

В комнате на мгновение стихли голоса. Месье Мартель вздохнул и смахнул пылинку со своей шляпы, которую держал в руке.

— Что ж. Собирайтесь, Бертран.

Элиза отвернулась к окну, будто разглядывая что-то в щели между ставнями. Её пальцы теребили край платья.

У прелестной Элизы есть жених. Чудесно. Надо завязывать с этим нездоровым романтизмом. Акклиматизация, адаптация, и — вживаться, вживаться, вживаться. Вроде бы это цитата из черно-белого советского фильма. В голове промелькнула мысль — сколько же мне лет? Может быть я стар, или даже супер-стар? Какой-нибудь дед-пенсионер. Хотя нет, деды не занимаются HEMA. Я прислушался к внутреннему голосу. Ну, дружище, сколько тебе лет? От пяти до девяноста пяти, на выбор. Может, я десятилетний пацан, насмотревшийся советских фильмов с родителями? Нет, десятилетние пацаны не пьют коньяк и не катаются на частных яхтах. Хотя, что мы знаем о современных детях? Может быть, я — малолетний криптоинвестор, гений арбитража и скальпинга? В голове всколыхнулся какой-то пласт знаний — маржинальная торговля, шорты, с ударением на последнем слоге, высокочастотный трейдинг, статистический арбитраж. Но все было очень неконкретно, как в тумане. Может я действительно брокер?

Мои сборы заняли буквально несколько минут. Катрин Лефевр сказала, что комната оплачена до конца месяца, потом она сможет придержать её на неделю-другую, но не более. Она вручила мне лепёшку и пару яблок «на дорожку» и пожелала, чтобы я поскорее выздоравливал.

Я окинул взглядом свою каморку. Вещей было так мало, что собирать было почти нечего. Я надел протёртую под мышками, но чистую запасную рубаху, накинул сверху плотный стёганый жилет из шерсти на подкладке. Элиза подсказала что эта штука называется «дублет». Меч на портупее лёг на бедро привычным, почти забытым движением. Кинжал — на пояс, рядом с кожаным кошельком, где звенели несколько су — все моё состояние.

Свой холщовый дорожный мешок я развернул на лежанке и собрал туда всё, что было в комнате. Первым делом уложил старую рубаху и штаны, затем завёрнутые в тряпицу деревянную миску и ложку. Старый роговой гребень, кусок мыла, который пах травами и щёлоком, и игольник с нитками заняли свой угол. Кожаную фляжку, примерно на один литр, заполненную здешним кислым «вином» я тоже закинул в мешок. Поверх всего положил яблоки и лепёшку. Плащ, точнее нечто среднее между попоной и армейской плащ-палаткой, я свернул и привязал сверху.

Туго затянул ремень мешка и перекинул его через плечо. Серую фетровую шляпу с широкими полями — на голову, кожаные просторные ботинки по щиколотку, нечто вроде челси — на ноги, и я был полностью готов. Единственное, что меня смутило — высота каблуков, но выйдя на улицу, я понял их назначение.

Перед выходом из дома, у входной двери, Элиза нацепила на ноги поверх своих туфелек какие-то деревянные колодки высотой сантиметров в пять. Громко стуча ими о мостовую, слегка подобрав юбку, она смотрела себе под ноги и прыгала из стороны в сторону, обходя лужи, совсем как воробей. «Вот дерьмо» — иногда вырывалось из её очаровательного ротика, причём это было не ругательство, а констатация факта. Состояние улиц вызвало у меня самый настоящий культурный шок.

Скотный двор — самое близкое, что мне пришло в голову. Я спросил у месье Мартеля, сколько человек проживает в Париже, он на секунду задумался, и ответил, что по данным последней переписи — около четырёхсот тысяч, включая пригороды. Это было чудовищно — почти пол миллиона человек в городе без водопровода и канализации.

Улица де ла Арп была шириной метров пять, не более. С обеих сторон нависали фахверковые дома в четыре или пять этажей, оставляя вверху узкую полоску неба. Под ногами был булыжник, скользкий от грязи и помоев. Людей на улице оказалось неожиданного много. Можно было сказать, что они сновали как муравьи.

Вскоре мы вышли к Сене. Широкая и открытая набережная была завалена штабелями дров, досками, тюками с сеном, бочками и прочими товарами. На воде — множество лодок и барок. Здесь, как ни странно, помоев было ни в пример меньше, под ногами была утоптанная земля, смешанная с опилками.

Через несколько минут показался каменный мост. Я сразу узнал его — Пон-Неф, со статуей Генриха IV верхом на коне. Мост выглядел в точности так, как я его помнил. Это показалось мне удивительным. По краям моста расположились широкие и чистые каменные тротуары. На них толпилось огромное количество самого разного народа. Похоже было на то, что это — главный развлекательный центр Парижа. Здесь были комедианты, фокусники, какие-то шарлатаны, продающие «чудодейственные» эликсиры, уличные музыканты, продавцы горячих пирожков. Публика была также самой разнообразной — разодетые щеголи, монахи, солдаты, модные дамы и простые торговки.

Мы перешли мост, прошли по набережной в обратную сторону метров двести и свернули налево. Здесь начинался другой Париж. Улица Сен-Дени была широкой и относительно чистой. Первые этажи заняты лавками — бархат, шёлк, тонкое сукно из Италии и Фландрии, перчатки, парфюмерия. Ювелиры, портные, запахи духов и свежего хлеба. Каменные дома, богато одетая публика. Если дом месье Мартеля — где-то здесь, то он чертовски неплохо устроился.

Мы подошли к одному из домов — четыре этажа, на первом — большие застеклённые окна со свинцовыми переплётами, в них — выставленные образцы тканей — серое и чёрное сукно, саржа различных цветов и оттенков и тому подобное. Над дверями лавки висела тяжёлая, искусно вырезанная деревянная вывеска с изображением бараньей шкуры, раскрашенной в золото. Надпись гласила «П. Мартель. Торговец сукном».

Месье Мартель посмотрел на меня с каким-то интересом.

— Вот мы и пришли. Неужели вы действительно ничего не помните, Бертран?