1635. Гайд по выживанию (СИ) - Савельев Ник - Страница 8

Это была Франция, о которой не пишут в романах. Страна, где подавляющее большинство жило в грязи и нищете, зажатое между непосильными налогами и голодом. Я смотрел на эти поля, обработанные примитивными орудиями, на этих людей, чья жизнь была невероятно тяжела, и чувствовал, как во мне растёт странное чувство. Не жалость, а скорее острое, почти физическое осознание пропасти, отделявшей меня от этого мира.

«Семпер Августус», — вдруг пронеслось у меня в голове, и это слово прозвучало как насмешка. Я думал о будущих состояниях, о спекуляциях, о жизни в богатом Амстердаме, а мимо меня проплывал настоящий XVII век — вонючий, голодный и беспощадный. Знание о тюльпанах было моим билетом в будущее, но теперь я понимал, что оно же было и моей клеткой, отгородившей меня от этой реальности. Я всегда буду здесь чужаком.

— Скоро Понтуаз! — раздался голос возницы, обращённый к нам. — Будем там к обеду.

Я молча кивнул. Путь в Голландию оказался длиннее, чем я предполагал. И пролегал он не только через леса и деревни, но и через самые тёмные закоулки этого нового для меня, старого мира.

Солнце стояло в зените, когда мы достигли Понтуаза. Город был намного меньше огромного переполненного Парижа, но куда более ухоженный и спокойный. Он раскинулся на холме над извилистой Уазой, его силуэт определяла мощная круглая башня старого замка, напоминающая о временах, когда эти земли были яблоком раздора между французскими королями и нормандскими герцогами. Каменные дома с крутыми черепичными крышами теснились вдоль узких, но чистых улиц.

Мы пообедали в прохладной, затемнённой зале постоялого двора «У Золотого льва». Еда была вкуснее, чем я ожидал — тёмный хлеб с хрустящей корочкой, густая похлёбка из кролика с луком-пореем, кусок мягкого, острого сыра и молодое вино. Элиза ела с аппетитом, а Пьер Мартель, оживившись, пояснил, что Понтуаз славится своими фруктовыми садами и что этот сыр, вероятно, здешний, из окрестных деревень.

После короткого отдыха мы снова двинулись в путь. Полуденная жара висела над дорогой густым маревом, пыль уже не клубилась, а лежала на листьях придорожных кустов серым саваном. В повозке царило молчание, нарушаемое лишь скрипом колес и однообразным стрекотом кузнечиков в полях.

Именно это молчание, видимо, и побудило Элизу заговорить. Она повернулась ко мне, и её глаза сияли тем же счастливым светом, что и утром.

— Бертран, вы, наверное, сочтёте, что я легкомысленна, — начала она, — но я не могу дождаться, когда мы наконец приедем. Я почти не помню Якоба, мы виделись лишь раз, когда я была совсем девочкой. Но его письма. — Она снова дотронулась до медальона. — Он пишет о таком удивительном мире!

— А что он пишет? — спросил я, искренне заинтересованный. Услышать о Голландии из первых уст — тем более из уст умной и практичной девушки — было бесценно.

— Он говорит, что в Амстердаме даже бедняк может стать богатым, если умеет считать и не боится моря! — воскликнула она. — Представьте! Не нужно быть герцогом или графом. Нужно лишь быть умным и трудолюбивым. Он сам всего добился. Ему двадцать восемь лет, он родом из Делфта, но уже десять лет как живёт в Амстердаме.

Она говорила быстро, с восторгом, выкладывая факты, как драгоценные камни.

— Его семья не аристократы, конечно, но и не простой люд. Они буржуа, владеют маленькой мануфактурой по производству сукна. Но Якоб не захотел оставаться в тени отца. Он начал с самой низшей должности — приказчиком у своего дяди торговца. Потом стал поставлять ткани для Ост-Индийской компании, представляете? А теперь у него уже собственное дело, свой капитал! Он член гильдии, имеет доступ к бирже и даже владеет долей в двух торговых кораблях!

В её голосе звучала неподдельная гордость.

— И знаете, что он пишет? — Элиза понизила голос, будто сообщая секрет. — Он гордится тем, что не дворянин. Говорит, что дворянство — это синоним безделья, а настоящая честь — в труде. Для него труд это достоинство.

Я слушал её и смотрел на проплывающие за бортом повозки убогие хижины. Два разных мира сталкивались у меня на глазах. Мир, где ценность человека определялась кровью и шпагой, и мир, где она измерялась умением считать и предприимчивостью. Мир, который я инстинктивно выбрал.

— Ваш жених, мадемуазель, — сказал я, — похоже, человек незаурядный.

Элиза счастливо улыбнулась и умолкла, вновь погрузившись в свои мечты, а я задумался. Якоб ван Дейк был плотью от плоти того мира, в который я стремился. И встреча с ним покажет, смогу ли я, авантюрист по крови и дворянин по обстоятельствам, вписаться в этот строгий, расчётливый порядок.

К вечеру, когда солнце уже коснулось верхушек деревьев, окрасив небо в багряные тона, мы достигли Жизора. В отличие от Понтуаза, это был суровый укрепленный город. Над ним на высоком холме высилась грозная нормандская крепость с массивными башнями, словно скалящимися на подступающие с севера леса. Сам город у подножия крепости состоял из тёмного камня и, казалось, жил по её суровому распорядку.

На ночь мы остановились в постоялом дворе «У Старой Крепости». Он был проще и аскетичнее «Золотого льва» — грубая мебель, копоть от камина на потолке. Но постели были чистыми, а похлёбка горячей. Усталость от дороги валила с ног. Поев, мы почти без слов поднялись в отведённые нам комнаты под самой крышей.

Следующий день слился в одно долгое, пыльное и монотонное ничегонеделание, заполненное полудремотой. Дорога, лес, поля. Изредка — крошечные деревушки, где жизнь, казалось, замерла в том же ритме, что и сотни лет назад. Остановка в Лез-Андели запомнилась лишь видом впечатляющих руин замка Шато-Гайар, грозно нависавших над Сеной — ещё одно напоминание о вечных войнах, которые эта земля впитала в себя, как губка.

После того, как замок остался позади, и мы свернули на дорогу, ведущую на север, к Руану, Пьер Мартель, до этого хранивший молчание, вдруг обернулся и посмотрел на меня не как на попутчика, а как на ученика, которого вот-вот выпустят в мир.

— Бертран, скоро ты окажешься в ином мире. Непривычном, — он помолчал, глядя на меня. — Боюсь, я везу тебя не только в Голландию, но и в другую эпоху.

— Настолько все иначе? — спросил я.

— Да! Представь себе торговую контору, у которой своих солдат больше, чем у иного курфюрста. Свои суды. Свои форты в Индии. Это Ост-Индийская компания, — он произнёс это название как пароль. — Это не торговля, Бертран. Это машина для зарабатывания денег. Такие конторы всегда нуждаются в смелых и грамотных людях. В тех, кто знает языки и умеет вести записи.

Я кивнул, стараясь выглядеть так, будто для меня это новость. Мартель заметил это и усмехнулся.

— Ах да, ты же все знаешь. Но знаешь ли ты, что главный их капитал — не корабли, а бумаги? Расписки, акции, страховые полисы. Купил бумагу на корабль, который ещё стоит на стапелях, и уже богат. Понимаешь? Они продают будущее.

В его голосе прозвучала смесь восторга и страха.

— Но одна ошибка в расчётах, — он на мгновение задумался. — Репутация, Бертран. Она хрупче фарфора. Там, в Амстердаме, за ней следят пуще, чем за нравственностью дочерей во Франции. Дай слабину — и тебя сожрут. А местные, они чуют кровь за версту.

Он помолчал, давая мне усвоить сказанное, а потом добавил уже совсем тихо, как отец, дающий сыну последнее напутствие перед дальней дорогой.

— Мой совет — сначала учи язык. Без него ты никогда не сможешь стать своим. Потом — смотри, слушай, впитывай все, как губка. А говори — он посмотрел мне прямо в глаза, — говори только тогда, когда узнаешь истинную цену молчанию. Это метафора. Сначала научись вести дела, пойми как работает торговля, наберись опыта.

Я кивнул. Его слова ложились на подготовленную почву. Это был не романтический образ «страны тюльпанов», а суровая инструкция по выживанию в мире чистогана и практицизма. Мире, который был моим единственным шансом.

Мы въехали в Руан под вечер. Город, с его готическим собором и тесными улочками, гудел как растревоженный улей. Здесь, на набережной, заваленной бочками и тюками с шерстью, наш путь с коллегами Мартеля разошёлся. Мы оказались в странном подвешенном состоянии — сухопутная дорога закончилась, впереди предстоял морской путь.