Вознесенная (ЛП) - Леннокс Паркер - Страница 64

Во взгляде Осити было понимание.

— Божественное редко совпадает с нашими смертными представлениями. Я ожидала, что Мортус будет холодным, пугающим. И, возможно, внешне он таким и был. Но не по-настоящему. Совсем нет, — она наклонилась, разглядывая гроздь бледных цветов, светившихся в полумраке. — Хотя различия между нами проявились довольно быстро.

Осити подняла взгляд к кровоточащему небу и глубоко вздохнула.

— Самым трудным оказалось привыкнуть к божественному восприятию времени, — продолжила она, и мы снова пошли. — Смертные измеряют жизнь днями, неделями, годами. Айсимары мыслят веками и тысячелетиями. Это создает сложности.

— Например?

— С моей стороны, по крайней мере, нужно терпение, — сказала она, усмехнувшись. — И, наоборот, попытки объяснить существу, прожившему эоны, что ожидание ответа в три дня ощущается для смертного как вечность, — она посмотрела на меня. — Мой сын этому тоже еще не научился.

Я вспомнила раздражение Зула, когда у меня что-то не получалось сразу, и прекрасно поняла, о чем она.

— Это поэтому он кажется таким… — я подбирала слово, которое не оскорбило бы его мать.

— Отстраненным? — подсказала Осити. — Отчасти да, безусловно. Он вырос между мирами: слишком божественный для смертных и слишком смертный для богов. Это рождает особый вид отстраненности, — она бросила на меня косой взгляд. — Полагаю, тебе это чувство тоже в какой-то мере знакомо.

Это замечание ударило слишком сильно. Я отвела взгляд, сосредоточившись на ближайшем дереве.

— Прости, — мягко сказала она. — Я не хотела лезть не в свое дело.

— Все в порядке, — выдавила я, хотя грудь сдавило. — Просто… все сложно.

— Жизнь всегда сложна, — она на мгновение коснулась моей руки — тепло, твердо, по-человечески. — Особенно когда божественные решают в нее вмешаться.

Мы вышли на небольшую поляну, где отполированная каменная скамья открывала вид на центральный элемент сада — фонтан из темного мрамора, с горгульями, застывшими в полете.

— Мортус создал его к нашей пятисотой годовщине, — тихо сказала Осити. — У него всегда был более… брутальный вкус в декоре. Я делаю вид, что мне нравится, — она рассмеялась.

Осити буквально вибрировала жизнью: ее кожа была гладкой, сияющей, не выдавая ни следа того колоссального времени, через которое она прошла.

— Продленная жизнь — один из немногих даров, которые он мог мне предложить и которые я согласилась принять, — объяснила она. — Я старею, но невероятно медленно. Я остаюсь смертной, и умереть все еще могу сравнительно легко. Просто воздействие времени на меня было… разбавлено. Достаточно времени, чтобы любить его по-настоящему, и при этом смертность все еще определяет мое существование.

— Поэтому вы так и не вознеслись? — спросила я, вопрос сорвался прежде, чем я успела обдумать его последствия. Вместо обиды в ее взгляде мелькнуло одобрение.

— Вознесение стало бы совершенно новой войной между доменами Волдариса. А я уже устала от войн, — она вздохнула, глядя в сторону дворца, где ее муж и сын были поглощены своим загадочным разговором. — К тому же, стать божеством, значит стать иной. А я никогда не хотела терять эту часть себя.

Она задумчиво провела пальцами по краю скамьи.

— Есть и другие способы связать себя с божественным существом.

— Что вы имеете в виду? — спросила я, заинтригованная.

— Мы с Мортусом принесли клятву Сев’анарат, — сказала она, понизив голос до шепота.

— Что это такое?

— Это древний ритуал, древнее самих Двенадцати, — объяснила она. — Он связывает две души сквозь время, расстояние и даже преграды между жизнью и смертью, — ее рука машинально легла на грудь. — Мы становимся… продолжением друг друга. Я чувствую его боль и его радость. Он чувствует мои.

— Звучит… — я подбирала слово, — сильно.

Она тихо рассмеялась.

— Можно и так сказать. Это считается… крайностью даже среди богов. Большинство Айсимаров никогда бы не решились на такую связь. Слишком интимно, слишком необратимо, — в ее глазах появилась отрешенность. — Совершив ее однажды, ты уже не сможешь от нее отказаться. Даже смерть не разорвет ее.

— Зачем вы рассказываете мне это? — спросила я, внезапно осознав, насколько личным было это откровение.

— Потому что истории — это способ сохранить истину, даже когда другие предпочли бы, чтобы она была забыта, — она снова посмотрела в сторону дворца. — История божественных часто приглажена, переписана. То, что между мной и Мортусом, — правда, которую многие хотели бы оставить погребенной.

Она повернулась ко мне, и в ее взгляде было уважение.

— А ты кажешься мне человеком, который ценит правду, какой бы неудобной она ни была.

Мы некоторое время сидели молча. Я думала о собственных обстоятельствах — Испытаниях, пути к вознесению, которого я никогда не хотела, о божественной крови, уже текущей по моим венам против моей воли.

— Он заботится о тебе, знаешь ли, — вдруг сказала она.

Я вздрогнула.

— Кто?

— Мой сын, — ее теплый, знающий взгляд встретился с моим. — Он изо всех сил старается этого не делать, но заботится.

— Что-то не сильно заметно, — мои ладони уже вспотели.

— Если бы это было так, он бы не привел тебя сюда, — с улыбкой заметила она. — Зул никого нам не представляет. Никогда. Ты первая.

Я не знала, что на это ответить.

— Тебе не обязательно что-то говорить, — мягко добавила она. — Я просто подумала, что ты должна это знать. Мой сын возводит стены вокруг себя так же, как другие возводят храмы: с преданностью, точностью и абсолютной решимостью. То, что ты увидела, что скрывается за ними, — это… имеет значение.

Прежде чем я успела сформулировать ответ, она грациозно поднялась со скамьи.

— Я провожу тебя в твои покои. Уже поздно, и подозреваю, что завтрашний день принесет свои Испытания.

Когда мы вошли в главный зал, из соседнего помещения донеслись громкие, спорящие голоса. Я сразу узнала голос Зула, он был холоднее, чем я когда-либо слышала.

— …не тебе решать, — говорил он отрывисто и резко.

Осити вздохнула и мягко положила руку мне на плечо, направляя в другой коридор.

— Семейные дела, — пояснила она, хотя по ее выражению лица было ясно, что этот эвфемизм и близко не отражал того, что происходило за закрытыми дверями.

— Все в порядке? — спросила я, оглянувшись на источник голосов.

— Будет, — сказала она с тем смирением, какое бывает у человека, видевшего подобные сцены бесчисленное множество раз. — Мой муж и сын куда более похожи, чем любой из них готов признать. Это делает их разногласия… особенно бурными.

Мы поднимались по винтовой лестнице, ее ступени были шире по краям, чем в центре, создавая тревожное ощущение, будто мы поднимаемся внутри гигантской раковины. Наверху в обе стороны тянулся коридор, вдоль него стояли двери из темного дерева, инкрустированные серебром.

— Твои покои, — сказала Осити, распахивая одну из дверей и открывая за ней просторную комнату. — Надеюсь, тебе будет удобно.

Комната была элегантной, но без показной роскоши: широкая кровать с темно-багряным покрывалом, письменный стол у высоких окон с видом на сады и гостиная зона с удобными креслами вокруг небольшого очага, где тихо горел огонь.

— Это больше, чем удобно, — призналась я, проводя пальцами по гладкой поверхности стола.

— А чего ты ожидала? — в ее голосе звучало искреннее любопытство.

— Чего-то менее… — я неопределенно махнула рукой, — гостеприимного.

Она рассмеялась.

— Смерть не жестока, дорогая. Она просто есть. То же самое относится и к ее домену.

Я огляделась, заметив небольшую дверь, вероятно, в купальню, и еще одну, ведущую в гардероб.

— Странно, что сама королева провожает меня в покои, а не слуги.

— Королева, — она улыбнулась, явно забавляясь этим титулом. — Наверное, формально так и есть, хотя никто меня так не называет, — она подошла к окну, глядя на багровый горизонт. — А что до слуг… есть вещи, которыми я предпочитаю заниматься лично.