Даур Зантария - Гуреев Максим Александрович - Страница 7

Но одно дело – переводить Пушкина, вдохновляясь его слогом и мыслью (иначе говоря, заменять первоисточник), а другое – извлекать повествование из самого себя, складывать его в текст, который на бумаге обретет черты рассказа или повести. А там, глядишь, и хватит дерзости замахнуться на роман.

На компьютере в этом смысле легче: написал слово «роман», а потом видишь, что никакой это не роман, а эссе, например, или журналистские заметки, и убрал надпись безболезненно, нажав клавишу Delete. Хотя и тут порой приключаются накладки: «Компьютер мой от транспортировки опять сломался, не работает дисковод» (из записных книжек Даура).

С бумагой же все сложнее – напечатал на листе формата А4 слово «роман», и все, изволь его написать. Конечно, лист этот можно извлечь из машинки, измять, порвать в сердцах и выбросить в корзину, но слово-то осталось, сохранилось, пусть и в изувеченном виде, вышагнуло из небытия и стало бытием, объективной реальностью. И будет оно настойчиво преследовать сочинителя, напоминать о себе, о своем существовании, являться в сновидениях.

Экран монитора впадает в сон. Это, как известно, происходит, если долго не касаться клавиатуры компьютера и бессмысленно пялиться на монитор, как будто из этой затеи может выйти что-то путное. Да ничего не выйдет, хоть все глаза просмотри!

Тогда писатель встает из-за стола – «ночь омерзительным циклопом приоткрыла единственный глаз. Кто-то скажет, что это взошел месяц. Но куда же деваться мне, если сто глаз у боли, что опустилась надо мной сама как ночь?» (из повести Даура Зантария «Судьба Чу-Якуба») – выключает на кухне свет и подходит к окну.

Люстра «Спутник», из тех, что можно встретить в гостиничных номерах (съемная квартира тоже своего рода гостиничный номер), тут же пропадает из поля зрения, и все пространство до темного, едва подсвеченного огнями большого города горизонта сразу занимает бесформенная масса Тропаревского массива, где в эту минуту ожившие древние мертвецы выглядывают из-за деревьев, всматриваются в погашенные окна многоэтажек, зовут неспящих выйти к ним в лес.

А ведь уже не одно столетие звучит этот вечный зов!

И вновь тут хочется попросить уважаемого читателя не путать данный вечный зов с романом-эпопеей Героя Социалистического Труда, лауреата Государственной премии СССР Анатолия Степановича Иванова «Вечный зов», а также с одноименным многосерийным телефильмом, снятым по мотивам романа, который, кстати сказать, систематически показывали по тем самым украденным столичными грабителями телевизионным приемникам.

Зов Тропаревских курганов, надо заметить, иного рода. Он беззвучен, он висит в стылом январском воздухе; почуяв его, собаки начинают выть, черные косоглазые коты – щериться, а спящие, интуитивно разгадав его пришествие, – стонать во сне, извиваться, заворачиваться с головой в одеяло, прячась таким образом от сумеречных, в стиле «Капричос» Гойи, видений.

Одно движение руки, и монитор вспыхивает вновь: «Так я сидел перед окном, как перед камином, в котором пылал еще яркий перед сумерками город, а сам описывал мрачное подземелье. Рука моя вдохновенно парила над письменным подоконником, в голове же мерцали звезды. Потом почувствовал, что что-то стало мне мешать. Я остановился, и город отодвинулся. Это стук часов стал действовать мне на нервы. Я встал и положил часы под матрац. Теперь их не было слышно. Но пока я вернулся к подоконнику, звезды снов успели погаснуть, в мозгу рассвело и стало тихо. Мне осталось перечитывать написанное. И я был разочарован. Где звезды, мерцавшие в голове? Только поза и ложное вдохновение. Слова, рвавшиеся из сердца, как львы, оказавшись наружи, превратились в чердачных котов… Опустошенный, я загрустил над текстом, как грустят над умершим. Стук часов выполз из-под матраца. И хотя в комнате было светло и тепло, меня охватило чувство одиночества и холода» (из неоконченного романа Даура Зантария «Феохарис»).

Писатель зашторивает окно, устраивается на «уголке», которые с середины 80-х были обязательной принадлежностью советских кухонь, и засыпает.

Он видит сон внутри сна.

Автор заблудился в ночному лесу. Он пытается понять, как такое могло с ним произойти – сначала он шел от метро «Коньково» по улице Островитянова к себе на Бакулева, потом, решив сократить путь, свернул в лес – ведь днем он довольно часто пользовался этим маршрутом и был уверен, что ему знакомы тут все тропы, ведущие через овраги, мимо омутов и древних курганов.

Однако в ночной темноте все вышло по-другому – переплелось и запуталось. Он вдруг осознал, что стоит на месте безо всякого движения, а тропинки и деревья, курганы и овраги, ручьи и запруды сами движутся вокруг него и мимо него. Он не имеет сил пошевелиться, потому как ноги его окаменели и словно вросли в землю. Такое уже было с ним однажды, в детстве, когда он, убегая от бешеной собаки, заблудился в зимнем лесу, зашел в воду по колени – знал от деда, что взбесившиеся звери боятся воды, – и так стоял неподвижно, умирая от холода и судорог, потому что ноги его вросли в дно, а слезы катились из глаз. Его нашли соседи, вытащили из воды, завернули в бурку и отнесли домой. После он долго болел воспалением легких, но выздоровел в конце концов, хотя приступы бронхита преследовали его до конца жизни.

А собаку тогда пристрелили…

Лес меж тем продолжал перемещаться перед неподвижно стоящим человеком, и вскоре среди деревьев появились очертания двенадцатиэтажных панельных домов – темных, совершенно безжизненных, наполненных спящими людьми.

Одному из них, прикорнувшему на кухне, скрючившемуся на угловом диванчике, снилось (так начинается сон внутри уже существующего сна), что «возник перед ним человек. Как это часто бывает во сне, лицо у человека было закрыто. Он что-то прокричал… издалека, предупреждая его. “Где-то я его видел, и не раз видел”, – подумал во сне… проснулся… вспомнил Египет.

…По выжженной пустыне, вытянувшись без конца и края, продвигался караван. Паломников было не менее пятидесяти тысяч. Многие были на верблюдах, многие на конях, но большинство шло пешком. Верблюды были сыты, гарцевали кони, и люди были счастливы, отправляясь к святым местам. По обе стороны каравана встали семь тысяч всадников Эмира-хаджи – все в одинаковых облачениях и на конях одной масти. Тридцать семь дней и ночей шел караван. Когда на пустыню опускалась ночь, паломники разбивали пять тысяч шатров и устраивались на ночлег. Богачи и вожди украшали свои шатры коврами и вышитыми полотнами, зажигали у входов разноцветные светильники. На рассвете снова пускались в путь, охраняемые с обеих сторон отрядом Эмира-хаджи. Паломники уже теряли силы. Густая пыль стояла над караваном. Она мешала дышать. На тридцать восьмой день пути началась моровая язва. Эта зараза, которую приносил южный ветер, для многих была губительна, но Эмиру-хаджи была только на руку, ибо по адату имущество погибших переходило к нему. В трех днях пути от Беддера, когда Эмир-хаджи ехал впереди отряда, где было поменьше пыли, из толпы путников вышел человек и безбоязненно взял его коня под уздцы. Как и положено паломнику, лицо у него было закрыто от солнца белым полотном».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».